Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

— Почему не сказал заранее?

— Потому что ты не спрашивал. Ты сказал: «Веди». Я вёл.

Я посмотрел на Шварца. Лицо у него было усталое… он слушал нас и, хоть не понимал ни слова, догадывался: его последняя попытка хоть как-то выйти из воды сухим — провалилась. У него не получилось рассорить меня и Рота.

Хотел ли он, чтобы я просто убил его? Не знаю…

— Ладно, — я повернулся ко всем. — Разберёмся позже. Сейчас у нас другая проблема: резерв. И если он застанет нас… всё, что мы сделали — полетит к чёртовой матери. Так что — сваливаем.

— Куда? — спросил Тарасов.

— Ко двору, который я знаю. Тут близко — два поворота и проход между огородами. Я там вырос. Каждый закоулок помню.

Тарасов посмотрел на меня так, будто я сказал нечто странное. Может, оно и было странно — командир партизанской группы, который тащит четырёх пленных через дворы родного города, в котором его ищет весь гарнизон. Но мне было плевать на то, как это выглядело со стороны. Мне нужно было укрытие, и я знал, где его искать.

— Погоди, — я остановился, прежде чем мы двинулись. — Шварц, — я повернулся к нему. — Ты говорил про новые заставы. Откуда ты про них знаешь?

Шварц смотрел на меня исподлобья. Но, сволочь такая, он не сразу решился ответить. Глянул в сторону Рота, а тот, в свою очередь, не сводил взгляда с Тарасова. Миша как будто бы понял, что его «основная цель» не должна слышать вопроса и ответа раньше времени.

— Утренние распоряжения, — прохрипел он. — Фогт подписал приказ о расстановке трёх новых застав. Я читал его утром, до вашего прихода. Южная — у булочной, западная — у монастырского двора, третья — на перекрёстке Замковой и Бригидской.

— Рот, — я отошёл от Шварца и кивнул Тарасову. — Заставы… где ты их видел?

— Один пост — своими глазами, — Рот ответил без паузы. — У булочной, когда мы шли через двор, я видел часового у стены и ещё трёх солдат на мешках.

— Где пришлось повернуть?

— Там же у булочной и повернули… прямо дороги не было, так что мы свернули вправо, в проход между оградами.

Я посмотрел на обоих. Шварц ссылался на бумаги — это можно было проверить, но не сейчас. Рот ссылался на то, что видел сам. Их ответы совпадали только в одном: обычный южный выход закрыт. Всё остальное — рассуждения Шварца о предательстве Рота — оставалось попыткой рассорить конвой. Мне сейчас было достаточно того, что дорога, по которой мы шли, действительно перекрыта. Проверять остальные заставы ногами у нас не было ни времени, ни людей.

— Сидоров, — я обернулся. — Что с улицей?

Гена выглянул за угол и тут же убрался обратно.

— Головной солдат резервной группы, — сказал он шёпотом. — Сворачивает с улицы к колодцу. Один.

— Далеко?

— Шагов тридцать…

— Уходим. Сейчас.

Я снова затолкал Шварцу тряпку в рот и затянул узел на затылке.

Я двинулся первым. За мной шёл Краузе, следом — Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. И… верёвку держал я сам. Этого перца нельзя было потерять… не то чтобы я не верил своим, но вот внутренне… именно мне хотелось вести этого урода. Следом шёл Тарасов, который вёл Келлера. Сидоров замыкал с вещмешком. Рот шёл между мной и Тарасовым — без верёвки, но в пределах досягаемости. У него всё же был небольшой процент доверия… пока что.

Мы двинулись проходом между двумя глухими заборами. Самым забавным было то, что моё тело, точнее, память тела, реально знало этот проход: между забором из шлакоблока и стеной старой конюшни, по тропе, заросшей подорожником. Каждую яму, каждый скос доски, каждый камень… тело помнило! Поэтому я тупо шёл и не думал, куда. Всё было машинально!

На одной из «остановок», где нам пришлось пропускать двух солдат мимо нас, я сделал ещё кое-что. Подвязал ноги Шварца на щиколотках, ровно так, чтобы он мог шагать. Конец верёвки я оставил у себя.

— Миша, Келлера не упускай. Дёрнется — скрутишь, но не убивать, ясно?

Тот лишь молча кивнул. И тут за спиной хлопнула калитка того двора, где я говорил с женщиной у колодца. Мы замедлились, но не услышали, что там было. А я отчётливо понимал, что она явно разговаривала с солдатами. Так что мы ускорились, дабы нам не начали палить в спины.

Следующий поворот вывел нас в узкий проход между двумя каменными заборами. Память вновь услужливо подкинула мне воспоминание: Стас лазил через этот проход поздно вечером, когда мать запирала дверь и не хотела пускать. Он перелезал через забор, спускался по водосточной трубе и попадал на кухню через заднюю дверь.

Мы прошли гуськом и вышли к дому…

К моему дому — дому Станислава Ковальчика…

И, казалось бы, всё, есть место для укрытия, но тут судьба кое-что подкинула. Дверь оказалась заперта изнутри. Я толкнул её плечом, и она не поддалась. В щель было видно, что кто-то заложил с внутренней стороны доску…

— Что такое? — поинтересовался Сидоров.

— Внутри кто-то есть, — прошептал я в ответ.

— Немцы?

Я повернулся, посмотрел в его лицо. Вопрос был не таким уж глупым: внутри мог сидеть немецкий постоялец или кто-то из патруля. По одной доске на двери ничего не поймёшь.

Понимая, что нет времени на объяснения, я трижды постучал в дверь. Коротко, но громко. Нам никто не ответил, но я услышал шорох: кто-то подошёл к двери и встал за ней. Шёл — на цыпочках.

Я постучал ещё раз и, наконец, послышалось.

— Кто там? — голос был тихим и принадлежал женщине, и он был… со знакомым польским акцентом.

— Откройте, — сказал я. Потом, подумав, добавил: — Пожалуйста.

— Я уже всё отдала, — голос стал погроме. — Вчера всё отдала! Молю вас, отстаньте! Уходите!

Она приняла нас за немцев или за полицаев. Я был в немецком кителе, за мной — люди в немецкой форме. Она не видела моего лица и не собиралась открывать.

— Марта, — я назвал имя, которое всплыло из памяти Ковальчика не сразу, а как в башке что-то щёлкнуло, уж больно знакомый был голос. — Марта, это Стас. Стас Ковальчик! Открой, пожалуйста, дверь в мой дом!

Ответ послышался не сразу… я уж было подумал, что память меня «подколола» и выдала просто что-то знакомое. Но через пару секунд после этой мысли послышался скрежет. Доску явно отодвигали. Затем дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели появилось лицо. Это была женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные