Игра не для всех.1941 - Даниил Сергеевич Калинин
Обрез клонится к земле медленно, словно бы нехотя. При этом лицо мужика кривится в злобной гримассе:
— Коли врешь, пожалеешь, паря. Кажись Грому ты не понравился…
— А ты не понравился мне. В лесу снайпер, а чуть в стороне схоронился неполный взвод пограничников, которые в случае моей смерти на хуторе бревна на бревне не оставят. Так понятней? Собери еду: сала там, картохи, молока. Можно и яиц, желательно вареных. Хлеб, если есть, тоже нужен.
Однако лесничий — если это вообще лесничий — только сплюнул на землю, после чего злобно прошипел в ответ:
— А нет у меня жратвы. Ни картохи, ни сала, хрена — и того нет!
Меня хозяин хутора начал откровенно раздражать, потому я жестко заметил:
— За базар отвечаешь? А если найду⁈
Ехидная, злая улыбка мужика и вовсе превращается в гримассу ненависти. Ответил он нарочито издевательски, ерничая:
— Узнаю доблестных бойцов РККА! Вам лишь бы крестьян своих пограбить, да после того, как на фронте получите по первое число! Защитнички гребанные…
— Ты я смотрю, советскую власть не особо любишь?
Хуторянин, явно поймавший кураж, ответил вполне искренне:
— А за что мне ее любить⁈ За продразверстки в 20-ом, когда треть моей семьи едва с голода не подохла? За то, как священника нашего — дядю моего — со старостой деревенским расстреляли без всякого суда? Или за то, что меня в армию силком забрали да в окопы бросили, с ляхами драться?
— Так ты по-русски чище меня шпаришь, что тебе до ляхов? Или под ними так сладко жилось? Не отвечай, по глазам вижу: слаще чем сейчас. Да только тут такое дело — я тяжело, показательно вздохнул, словно бы действительно жалея — под немцами жизни тебе не будет. Совсем.
Призвав помощника, после короткой паузы я продолжил уже более уверенно:
— Они же как думают: мы, славяне для них унтерменши — недочеловеки значит. А раз недочеловеки, то и отношения к нам людского быть не должно. Захоти грабь, захоти насилуй, захоти убивай — и хрен тебе за это что будет. В Германскую немцы за колонии дрались в Африке — а теперь мы для них колония, от Буга до Урала. А население — не под корень конечно, но сократить втрое, а оставшихся в рабов, как раз как в Африке. Думаешь вру? Ну так ведь вскоре сам все узнаешь… Мы пленного допрашивали, так он сказал, что все указания по гуманному обращению с гражданским населением и преследовании военных преступлений у фрицев по армии отменили перед самым нападением на Союз.
Лесничий — а может все же и лесничий — равнодушно пожал плечами:
— Так сам рассуди, солдатик: вы от границы драпаете? Драпаете, нас не защищаете. Еду отобрать хотите? Хотите. Немец придет теперь по любому, а вот еды уже не будет, вам, оборванцам бегущим, отдал! Так надо ли оно мне?
Про оборванцев — это он мне на рукав указал обрезанный. Все, это уже был перебор…
Правая рука выхватила Р-38 из кобуры в одно мгновение — впрочем, прыткий мужичек также успел направить на меня обрез. Но не обращая внимания на опасность, я едва ли не зарычал:
— Видишь пистолет, мудак⁈ Трофейный, «Вальтер» называется! После первого дня боев, когда застава пять атак отбила, мне его Василий Нежельский подарил! Знаешь, что с ним стало? На второй день войны пулеметчик вражеский срезал, дыра прям во лбу была! Но и тогда мы все атаки отбили от дотов, самоходку командир сжег, сам погиб! А ты, тварь, смеешь говорить «драпаем»⁈ Да мы на границе каждый метр земли своей кровью залили, а еще больше — немецкой! Так что опусти обрез, скотина и неси жратву! А расписку честь по чести лейтенант напишет — и когда МЫ вернемся, не забудь предъявить, возместят!!!
На мой рев угрожающе зарычал кобель, однако я не обратил на него внимания, зло посмотрев дрогнувшему хуторянину прямо в глаза:
— Я сказал: положи! Обрез. На землю. Живо! И отзови пса — иначе завалю обоих!
После секундной паузы мужик наконец-то сломался:
— Подожди паря, подожди. Не горячись. Гром! Место!
Послушный пес тут же замолчал и понуро пошел в сторону хутора, а лесничий вновь направил вниз ствол оружия:
— Много еды дать не смогу, иначе сам кони двину. Хлеба полкаравая осталось, отдам целиком. Яиц — два десятка есть, но их еще сварить нужно. Сала шмат да картохи полмешка — чем могу.
Облегченно выдохнув — тронулся лед! — я все же дожал хуторянина.
— Ты прежде обрез на землю положь, да отойди назад. А когда жратву соберешь, так оружие и отдам обратно.
— Не заберете?
В голосе мужика сквозит сильнейшая тоска.
— Обрез нам нафиг не нужен.
Сказал я вслух и тут же злорадно продолжил про себя: «а вот патроны к „мосина“ пригодятся, еще как пригодятся…»
Хуторянин сделал все в точности, как я сказал, после чего предложил гораздо более радушно — видать проняло его, как понял, сколько лишнего наговорил на кураже:
— Так может это… Горяченького? У меня как раз в печи чугунок с щами на потрошках гусиных, наваристые! Оно можно и баньку истопить, чтобы не завшиветь. А, солдатик? Не побрезгуешь банькой деревенской?
Немного подумав — горячего поесть, конечно неплохо, да и баня дело хорошее, а уж там и до ночевки под крышей дома недалеко… Однако ответил я неопределенно:
— У командира нужно спросить. Ты пока яйца вари, а через минут двадцать выходи с едой на порог. На хуторе есть кто-нибудь, кроме тебя?
Лесничий уверенно, без запинки ответил, с какой-то просквозившей при этом потаенной болью:
— Один я.
После чего продолжил уже более спокойно:
— Спрашивай командира. Яйца сварю, щи погрею, остальную еду в мешок соберу. Идет?
— Идет. Но учти: снайпер за домом смотреть будет все время. Увидит что подозрительное, застрелит.
В ответ на мои угрозы хуторянин неопределенно пожал плечами и пошел в дом. Я же быстро подобрал его обрез, отщелкнул затвором все пять патронов, после чего поспешил к стоянке отряда.
Перминов, выслушав