Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Косиор нахмурился, Андреев и Микоян отрицательно замотали головами.

— Это звучало бы убедительнее, будь Троцкий жив, — заметил Киров. — Тогда за каждым недовольным можно было предполагать общий центр, имя и политическое знамя. Но Троцкий теперь мёртв.

— Троцкий мёртв, а троцкисты живы, — возразил Каганович.

— Да, его люди остались, как и связи, и старые счеты с нами. Я не предлагаю считать опасность исчезнувшей, однако ситуация уже не та.

Молотов поднял голову от бумаг.

— В письме есть конкретное предложение. Продолжать анализ расшифрованных сообщений. Это можно сделать независимо от того, где находится Брежнев.

— На свободе он сможет предупредить людей, — сказал Каганович.

— Каких? — спросил Киров. — Военные под стражей. Шумяцкий под стражей. Сотрудники иностранного отдела допрашиваются. Архивные документы изъяты. Все известные следствию контакты поставлены под наблюдение.

— Нам известны не все.

— Тогда содержание человека в тюрьме тоже не сделает их известными.

Андреев взял заключение Коробова и быстро просмотрел последние страницы.

— Следователь просит ещё десять дней. Меру пресечения предлагает оставить без изменения.

— Следователь отвечает за дело, — заметил Каганович.

— А мы отвечаем за старну, — отрезал Киров. — А следствие тоже не безгрешно. После истории с Родосом это полезно помнить.

В кабинете стало тихо. Сталин положил моё письмо поверх папки и достал еще оду бумагу.

— Есть ещё письмо. Дэятели искусства просят освободить Брежнева до окончания проверки.

Он назвал первые подписи: Александров, Орлова, Утёсов. Дальше шли режиссёры, артисты и несколько работников кинопроизводства. Письмо составила Дора Гинзбург. Подписавшиеся утверждали что Брежнев помогал получать оборудование, защищал специалистов от ведомственных расправ и никогда не требовал от них политической поддержки. Готовы были взять члена ЦК Брежнева на поруки.

— Свидетельница собирает подписи за обвиняемого, — сказал Каганович. — И после этого её показания предлагают считать беспристрастными? И что за манера — какие-то актеры вмешиваются в дела политического характера? Сегодня артисты просят за члена ЦК. Завтра рабочие какого-нибудь завода начнут решать, кого освобождать.

— Нэ начнут, — сказал Сталин. — Решать будем мы.

Он ещё раз посмотрел на подписи.

— Артисты в развэдке не разбираются. Зато они разбираются, когда человек помогает им работать, а когда собирает вокруг себя сторонников. Это нэ доказательство невиновности. Но и выбрасывать письмо только потому, что его написала красивая жэнщина, не следует.

Киров коротко взглянул на Кагановича. Тот понял, кому предназначалась последняя фраза, и больше о Доре не сказал.

— Предлагаю освободить Брежнева из-под стражи, — сказал Киров. — Дело не прекращать. До окончания проверки отстранить его от иностранной работы и доступа к шифрованной переписке. Запретить контакты с лицами, проходящими по делу. Я беру его на партийные поруки.

— Я тоже, — сказал Микоян.

— Двух поручителей для одного Брэжнева многовато, — заметил Сталин. — У кого еще есть мнения?

Молотов сложил листы заключения.

— Согласен с освобождением при этих ограничениях. Коробову дать десять дней на проверку английской версии. Отдельно установить, кто заменил инициалы полной фамилией и на каком основании.

— Согласен, — сказал Андреев. — С немедленной явкой по требованию следователя.

Косиор помедлил.

— Если оставим его в тюрьме после того, как основные связки распались, мы сами подтвердим расчёт провокатора. Я за освобождение. Но до окончания проверки — без участия в кадровых решениях по армии.

Все посмотрели на Кагановича.

— Против, — сказал он. — Считаю, что освобождение даст ему возможность восстановить неизвестные следствию связи. Прошу занести особое мнение.

— Занесём, — ответил Сталин.

Он не стал устраивать голосование. Взял красный карандаш и написал на заключении Коробова несколько строк.

— Освободить сегодня. Следствие продолжить. Английскую версию проверять особэнно тщательно. Брежнева до конца проверки от заграничных дел, шифров и военных назначений отстранить. Киров отвечает за соблюдение условий.

Сергей Миронович кивнул.

— Решено.

Сталин задержал карандаш над бумагой.

— И ещё. Эту Гинзбург за письмо не трогать. Она воспользовалась правом обратиться в ЦК. А Шумяцкого допросить снова. Теперь нэ о том, какой смысл он понял через три года, а о том, кто помог ему этот смысл понять.

На этот раз Каганович ничего не возразил.

Молотов забрал лист с резолюцией, чтобы передать в секретариат. Напоследок Сталин произнес:

— Если Брежнев прав, англичане рассчитывали, что мы сами доведём их работу до конца. Нэ будем облэгчать им службу.

В тот же вечер распоряжение об освобождении ушло в Суханово.

И через три часа я был дома.

За окном едва начинало светать, а у меня на столе уже лежали донесения из двух западных округов.

Жуков, командующий Белорусским особым военным округом, докладывал из Минска что немцы продолжали стягивать войска к границе. На сопредельной стороне ревели моторы, сапёры расширяли съезды к мостам, в приграничных лесах ночью видели свет автомобильных фар. Конев из Киева прислал втрое больше бумаг, сообщая в подробностях номера частей, станции разгрузки, движение немецких штабов, определенные по радиоперехватам, и показания перебежчиков. Вывод у обоих получался один.

Отложив папки, я посмотрел на календарь. Истекало двадцать первое июня 1941 года.

Когда-то эта дата была для меня точкой, дальше которой тянулся сплошной кровавый туман. Я помнил отдельные удары, названия городов, фамилии командующих, страшные цифры окружений. Помнил, чем всё закончилось. Только между знанием будущего и возможностью его изменить лежала огромная страна: заводы, железные дороги, миллионы людей, ведомственные интересы, нехватка меди, станков, бензина, грамотных командиров и простого человеческого времени.

Прошло семь лет с того дня, когда я впервые полез туда, куда меня не звали. Теперь у меня был просторный кабинет начальника Политического управления РККА, прямой телефон в Кремль и огромная власть. Кресло Гамарника досталось мне не сразу: сначала пришлось пережить обвинение в заговоре, арест, допросы и долгое следствие. Пришлось убедиться, что любая инициатива наказуема, и все тобою сделанное однажды может повернуться против тебя. Возможно, поэтому в Политуправлении я больше всего ненавидел две вещи: бодрые доклады и безынициативность.

Моими усилиями Политуправление РККА превратилось в параллельную систему информирования ЦК Партии о реальном положении дел в армии. За вмешательство в управление боем я жестко наказывал, за замалчивание неудобной правды — ещё жестче. А главное — комиссары стали сильнейшим механизмом выдвижения толковых командиров и задвижения бестолковых.

Получалось не всегда, старую, еще царских времен привычку красить траву и брать Плевну ко дню тезоименитства его императорского величества