Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Военная верхушка, с которой я столкнулся в тридцать пятом, к сорок первому почти исчезла. Якир, Егоров и Блюхер были расстреляны. Агранова после долгого следствия тоже приговорили к высшей мере. Борис Родос сидел, как и еще полторы сотни слишком уж ретивых следователей НКВД. Иногда мне попадались его прошения об смягчении режима содержания. Он жаловался на здоровье, несправедливость и чрезмерную суровость следствия, что он лишь исполнял указания вышестоящих руководителей и «служил Партии, делу Ленина-Сталина».
В первый раз я дочитал до конца. Потом велел больше мне это не приносить.
Тухачевскому сохранили жизнь. Он получил срок, отсидел, а затем вернулся к работе, правда, теперь без командования войсками. Теперь Михаил Николаевич занимался вопросами проверки созданного вооружения и преподавал в Академии Генштаба. Это устраивало далеко не всех. Одни считали, что заговорщика нельзя подпускать даже к чертёжной доске, другие по-прежнему видели в нём непризнанного гения.
Я не принадлежал ни к тем, ни к другим.
У Тухачевского хватало идей, энергии и настоящего таланта. Ещё больше у него было высокомерия, авантюризма и любви к широкому жесту. Поэтому каждое предложение теперь проходило через полигон, расчёт промышленности и заключение войсковых специалистов. Он ненавидел эту процедуру. Зато его идеи перестали обходиться стране в миллионы рублей только потому, что красиво звучали на заседании.
При встречах мы держались холодно. Он не забыл ни моего выступления на Военном совете, ни тюрьмы. Я не забыл, как легко его сторонники согласились пожертвовать чужими жизнями ради собственных замыслов. Но когда речь заходила о новой пушке, радиоуправлении или механизации, мы умели говорить по делу. Время от времени этого оказывалось достаточно.
Совсем иначе сложилась судьба командарма Уборевича. После Белорусских манёвров и краткого полуторагодичного срока Иерониму Петровичу вернули звание командарма и дело, для которого он годился лучше всего: обучение войск. Он получил должность Начальника Управления по обучению и подготовке войск. Тут он, надо сказать, развернулся на полную силу, постоянно устраивая разнообразные учения, маневры и заставляя командиров воевать с противником, который не подыгрывал. На учениях менялись задачи, обрывалась связь, исчезали мосты, «гибли» начальники штабов. Спектакли типа киевских маневров 35-го года остались в прошлом. Теперь се происходило неожиданно: место маневров было заранее неизвестно и часто требовало многодневнйо переброски под условными ударами условных пикирующих бомбардировщиков, резерв запросто мог опоздать, горючее — не прибыть, сосед — открыть фланг. Заученная стрелочка на карте перестала быть ответом на всё.
Особенно жестко все складывалось в последние два года. Я пробил тренировки танковых войск в формате «рота на роту» и «Батальон на батальон» с применением специальных учебных снарядов, раскалывавшихся при попадании в броню. Это подняло тренировки танковых войск на небывало реалистический уровень: теперь танки реально стреляли друг в друга, добивались попаданий, учились обнаруживать противника, маскироваться, атаковать, действовать из засад. Конечно, бывали и несчастные случаи, когда кто-то из танкистов не вовремя покидал свою машину. Но дело стоило того.
В других родах войск добиться такой же реалистичности учений не получилось, но все равно качество подготовки войск заметно повысилось.
Мы с Уборевичем нажили себе множество врагов. Нам ставили в вину разбитые машины, сорванные сроки и слишком большой расход боеприпасов. Иероним Петрович неизменно отвечал:
— На войне противник счёт за учения не пришлёт. Он сразу пришлёт похоронные.
Сталину эта фраза понравилась. После этого спорить с Иеронимом Петровичем стало заметно труднее.
Генеральный штаб возглавил Шапошников. В его кабинете не кричали и не били кулаком по столу. Борис Михайлович говорил негромко, слушал долго, а затем задавал один вопрос, после которого красивый план начинал разваливаться на составные части. Он лучше многих понимал цену железным дорогам, суткам мобилизации и лишним ста километрам марша.
Жуков резко пошёл вверх и принял командование Белорусским особым военным округом. Конев получил Киевский. Оба были тяжёлыми людьми с непростым характером, оба требовали невозможного и порой ломали подчинённых через колено. Но они не боялись учиться и не путали воинскую честь с правом скрывать собственные ошибки.
Рыбалко вновь перешел с партийной работы на командную, и принял одно из крупнейших механизированных соединений — 6-й механизированный корпус. После Китая, Испании и наших первых споров он превратился в командира, способного командовать высокоманевренным соединением.
Военно-воздушными силами теперь руководил Смушкевич. Алкснис ушёл из армии в промышленность, возглавил Наркомат авиационной промышленности. Для человека, привыкшего требовать от заводов всё и сразу, этот переход оказался очень полезным. При этом Яков Иванович остался самим собой. Если завод обещал двадцать машин, он требовал двадцать пять. Если конструктор просил полгода, — давал три месяца. Порой я мечтал задушить его телефонным шнуром.
Но самолёты шли в части.
Гигантское ведомство Орджоникидзе, Наркомтяжпром, было разделено на несколько частей. Сам Орджоникидзе возглавил в ЦК весь промышленный блок как ответственный секретарь. В его подчинении больше не было одного чудовищного наркомата, который пытался одновременно строить турбины, танки, тракторы и винтовки. Зато появились отдельные хозяева направлений, подотчетные непосредственно СНК и Политбюро.
Устинов возглавил наркомат, ведавший оружейными заводами. Когда-то он вместе со мнйо делал тайные фото английских станков и чешских КПП. Теперь у Дмитрия Фёдоровича была собственная приёмная, заместители, директора, которые седели после его звонков, и привычка появляться у меня без предупреждения.
Ванников принял Наркомат боеприпасов. Работа неблагодарная: хороший самолёт показывали на параде, новый танк печатали на первой странице газеты, а ящик снарядов никого не восхищал. Зато без него самолёт и танк превращались в бесполезный хлам. Борис Львович это понимал и умел наладить работу так, что мы не успевали строить склады под боеприпасы, которые приходилось складировать на грунт.
Наркомат танкостроения достался Семёну Гинзбургу. Его заместителем стал Михаил Кошкин.
Еще три года назад новый средний танк, Т-32, пошёл крупной серией. К началу 41 гоад он уже пережил 2 модернизации и выпускался в нескольких подвариантах. Машину доводили Морозов, Котин, Шашмурин и десятки людей, чьи фамилии не попадали в газеты. Она потребовала огромных инвестиций в производство, зато получила наклонную противоснарядную броню, дизель, хорошую пушку и вполне удачную радиостанцию.
Конечно, полностью перевооружить армию мы не успели. В западных округах рядом с Т-32 стояли старые лёгкие танки. Часть Т-26 передали в стрелковые дивизии, часть — переделали в самоходные установки с 76-мм пушкой. Так старое шасси обрело второй смысл, асама идея САУ пошла в военную мысль.
Игнат Новиков так и остался