Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Мне выпало сидеть у печи до полуночи. Потом меня сменили, и наконец настала моя очередь поспать. До утра меня ни разу не разбудили.

* * *

С дровами у нас наконец появился кипяток. Прежде служители поили больных сырой водой. Котел ставили на огонь редко. Снимали его, едва вода начинала парить, потому что каждое полено было на счету.

Теперь Евсей держал котел на огне, пока вода не забурлит ключом. Так я велел делать со всей водой, до последнего ковша. Тем дизентерийным, кому было хуже всех, я подмешивал в теплую воду толченого березового угля.

Я сам выбирал из прогоревшей печи крупные черные куски, тщательно сдувал с них едкую золу, чтобы не жечь больным нутро, и толок в мелкий порошок. До аптечного сорбента ему было далеко, но лучшего под рукой не нашлось.

Наутро я решил посмотреть, откуда у нас вообще берут воду. Захар как раз взял ведра, и я пошел с ним.

Он повел меня вниз, за огороды. Тропка спускалась к реке мимо ямы, куда служители выносили ведра из сарая. Чуть дальше у берега чернела прорубь. Лед вокруг нее пожелтел от помоев, которые сюда выплескивали все сараи разом.

— Отсюда и черпаем. — Захар скинул ведра с коромысла. — Ближе воды нет.

От ямы до проруби было рукой подать. Все, что выносили из сараев, стекало сюда же, к реке. Выходило, что мы сами поили больных тем, от чего они маялись.

— Воду отсюда больше не берем, — велел я. — Пошли, Захар, всех соберу.

В сарае я собрал служителей у печи. Осип стоял позади всех и держался за столб.

— С этого дня порядок такой, — начал я. — Воду носим только из проруби выше по течению, за лазаретом. Там до нас никто помои не льет. Это для нашего сарая, другим пока не указ.

Служители переглянулись. Захар поставил пустые ведра на пол.

— Пьем только кипяченую, в кипятке хворь не живет. А кто животом мается, тем в нее соли щепоть. В отхожую яму после каждого ведра сыпать золу из печи. От золы хворь там не плодится. И у каждого больного будет своя кружка. Из общей больше никого не поим.

Благо, с солью Келлер помог. Он наш сарай не оставил, как и обещал.

— Далеко ж до той проруби, Василий, — заныл Захар. — Пока дойдешь, все себе отморозишь. Да и ведро по такому снегу не донесешь, половину расплещешь.

— А будем пить из этой, так и дальше будем покойников выносить. Ты ведь сам их выносил, Захар.

Он осекся и покосился на ворота. Больше он не спорил.

— Кружки-то где возьмем? — почесал в затылке Евсей. — У нас на весь сарай одна, и та щербатая.

Об этом я уже думал. Глиняной посуды в лагере было не сыскать, ее давно расхватали полки. Серебра у меня осталось немного, и на восемь десятков кружек его бы не хватило.

Можно было слепить кружки самому, только лепить я толком не умел. Да и где бы я взял глину? И опять же, где взять время, чтобы все это устроить? Так что и этот вариант звучал так себе.

Вместо этого я посмотрел на поленницу у стены. Чурки были березовые, в толстой бересте. У печи лежал еще ворох, который Гришка вчера собрал со дна саней. Если память меня не подводила, в деревнях из бересты делали и туеса, и короба. Так, быть может, и кружку можно из нее сделать?

Я набрал бересты охапку и пошел к Бурому.

На участке Келлера все было не так плохо, как в моем гнилом сарае. Раненых здесь лежало больше, сараи были набиты битком, но раны у здешних были преимущественно легкие. Кому руку порубили, кому ногу вывихнуло, а кто пальцы поморозил.

Возни с такими ранеными было много, и времени уходило немало. Каждого надо было перевязать, накормить и напоить. В общем, участок был еще вполне себе приличный, и выкручиваться изо всех сил здесь не приходилось.

Бурый лежал все там же, в дальнем сарае у самой стены. Больную ногу он вытянул на соломе. Завидев меня, он приподнялся на локте.

— Брат! Никак опять бирки строгать?

— Погоди ты с бирками. — Я присел рядом на солому. — Нога-то как?

— Ноет, зараза, а лежать уже мочи нет. Все бока себе отлежал.

— Раз лежать тебе невмочь, так я как раз с работой пришел. Только бирки строгать не придется, на этот раз у меня дело поинтереснее. Выслушаешь?

— А чего ж не выслушать? — Бурый подтянулся повыше на локте. — Валяй, выкладывай.

— Ты с берестой работать умеешь?

— Доводилось, мы с батькой в деревне туеса гнули. — Он прищурился. — А что?

— Мне нужны берестяные кружки, на каждого больного своя. Сумеешь, так и себе одну сделаешь.

— А что, дело доброе. — Бурый взял кусок бересты, согнул его в пальцах и понюхал. — Эта, погляжу, прям хорошая, с самых чурок, свежая. Так, что ли?

Я кивнул.

— Ее только в горячей воде размочить, чтоб не ломалась, и можно уже с ней работать.

— Это чего вы тут затеяли? — Подошедший Кузьма уставился на ворох бересты.

Я рассказал ему про кружки. Кузьма хотел было к нам присоединиться, но его позвали к больному. Он только принес нам горшок кипятку и ушел.

Бурый показывал, а я повторял за ним. Распаренную бересту складывали коробом, углы загибали внутрь, а верх зажимали расщепленной лучиной.

Первая кружка у меня вышла кривая и протекла с одного угла. Бурый хохотнул.

— Руки у тебя, брат, к ланцету приставлены, а не к бересте. Дай-ка сюда.

Он ловко перегнул угол, и кружка встала ровно. Дальше дело пошло быстрее. Я замачивал бересту, а Бурый привычным движением складывал из нее кружки. К обеду у Бурого на одеяле выросла целая гора кружек. А у меня пальцы от бересты уже побурели.

— Ты мне только скажи, сколько надо, — сказал он, не поднимая головы.

— На восемь десятков человек, Бурый.

— Ну, ногу отлежу, а к вечеру все до одной сделаю.

Кружки мы раздали в тот же день. Гришка ставил каждую у изголовья и всякий раз приговаривал, чтобы чужую не брали.

Фрол повертел в руках берестяную кружку и проворчал:

— Всю жизнь из одного ковша пили, и ничего, живы были.

— Живы, да не все, — ответил я. — Одна кружка на всех хворь от больного к больному и носит. Сегодня из нее горячечный пил, а завтра ты из нее хлебнешь.

Фрол поворчал, но кружку горячечному отнес.

Ближе к