Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Я выдохнул и повесил куртку.

— Я тоже забыл, — признался я ей в спину. — Со всеми этими делами.

— Я поняла, — донеслось из ординаторской, — вы сказали «спать» таким голосом, что я решила, вы кого-то другого поставили.

— Никого я не поставил, — пробормотал я.

— Вот именно.

Я снял поводок с Пухлежуя, он пошёл по коридору сам, уверенно. У двери стационара он остановился и оглянулся на меня, ждал, что открою.

— Екатерина Андреевна, — я подошёл к ординаторской и встал в дверях. Она сидела за столом с планшетом, перед ней лежал раскрытый третий билет, многоствольные сети. — А может, ну его, этот зов. Давно уже никто не бегает. Может, кончилось. Сидим тут по ночам, караулим то, чего нет.

Смолина подняла голову.

— Нет уж, — отрезала она. — Я пока лучше подежурю. А то кто-нибудь убежит, а смена моя.

Спорить я не стал. Она была права в главном, если зов поднимет кого-нибудь в четыре утра именно этой ночью, отвечать за это буду я, а виновата будет она, и с её послужным списком второго такого случая ей не простят. Я кивнул и открыл Пухлежую дверь стационара.

В стационаре горела дежурная лампа над боксами. Феликс сидел на стеллаже, и не спал, как обычно, бдил для порядка. Нюша лежала в боксе, а из переноски Паскаля торчал хвост. Пухлежуй прошёл мимо всех, не поздоровавшись, обошёл стойку с лекарствами и забрался на своё старое место, под неё, у ножки стула, на котором днём сидел Феликс. Улёгся, повозился и затих.

— Комендант докладывает, — проскрипел Феликс. — Единица Пухлежуй вернулась в личный состав. Без сопроводительной и предупреждения. В ночное время. Комендант требует объяснений, товарищ главврач, и требует их в письменном виде.

— Устно, — отрезал я. — Пухлежуй временно возвращается в клинику. Недели на две. У Сани в квартире адаптируется Кувалда, и Пухлежуй ему мешает.

— Мешает, — повторил Феликс с большим удовольствием. — Комендант предупреждал. Комендант в присутствии свидетелей говорил, что пациент Кувалда подозрительно молчит. Молчащий пёс скрывает мысли. Что он скрывал?

— Что боится, когда его лижут.

Феликс подумал.

— Это комендант понять может, — признал он. — Единица Пухлежуй лизала коменданта дважды. Комендант оба раза внёс это в протокол как покушение.

Из бокса подняла голову Нюша.

— Михаил Алексеевич, — спросила она. — А Кувалда где?

— Дома. У Сани.

— Ему там хорошо?

Я подумал о дрожащем псе в углу дивана и о Сане, который остался с ним босиком, в одном носке.

— Пока непривычно, — ответил я. — Через неделю будет хорошо. Там диван, Саня, и никто не лижет.

— Дом хорошо, — согласилась Нюша и снова положила голову на копытца.

Я закрыл стационар и вернулся к Смолиной. Она уже что-то писала в планшете, я заглянул через плечо. «Пухлежуй, зверь Шестакова А. И., временное содержание, с 23:10, кормление по регламенту». Ниже она вписывала время и мою фамилию.

— Кормление по регламенту, — подтвердил я. — Он у Любы записан, там всё расписано. К сладкому не подпускать, он клянчит. Диван в ординаторской не его, как бы он ни смотрел. Если начнёт грызть провода, отдайте ему старое покрывало, то, серое, оно всё равно на выброс.

— Записала, — Смолина дописала и подняла на меня глаза. — Михаил Алексеевич, что у Сани случилось?

Я коротко рассказал, в трёх предложениях. Кувалда на новом месте, Пухлежуй его облизал, пёс испугался и лёг, Саня решил, что пёс потеряет характер, попросил развести. Смолина слушала, не перебивая, и в конце неожиданно улыбнулась одной стороной рта. Такую улыбку я у неё видел редко.

— Значит, боевой пёс боится Пухлежуя, — сказала она.

— Боится, что его любят, — я пожал плечами. — Это бывает.

— Бывает, — согласилась она и снова посмотрела в планшет. — Идите домой. Вам спать. Утром сменюсь, посплю до обеда и приду. После обеда я вас гоняю по билетам, третий ещё раз и пятый, на третьем вы плаваете. И не смотрите на меня так, я вижу, вы хотите сказать про предписание.

— Хочу.

— Вот и не говорите.

Я взял куртку, проверил ключи в кармане и вышел на крыльцо. Смолина заперла за мной дверь. Было двадцать минут двенадцатого.

* * *

Домой я добрался без четверти двенадцать. Ключ я поворачивал тихо, рассчитывая, что Олеся спит, и ошибся, в кухне горел свет, а оттуда пахло тушёной капустой и чем-то мясным, в чём я ещё в прихожей, не снимая ботинок, узнал рёбрышки.

— Миш, — Олеся вышла в коридор в моём свитере. — Ты где был? Я звонила. — Телефон в куртке, — сказал я. — Я его в такси убрал и забыл. У Сани был. Потом в клинике.

— Что-то случилось?

— Случилось, — я стянул ботинок. — Дай я разденусь, расскажу за едой, это надо рассказывать сидя.

Она отступила и пошла на кухню включать плиту. Я разулся, повесил куртку, из кармана достал телефон и посмотрел на два пропущенных, оба после десяти. Шторм в комнате повёл ухом. Он лежал на диване во всю длину, головой на моей подушке, и, судя по позе, лежал так давно.

Олеся разогрела ужин, рёбрышки с капустой и чай. Я сел и первые минуты ел, не разговаривая, потому что последний раз я ел в обед, между кроликом и Серебряниковым, и с тех пор прошло часов двенадцать.

— Ну, — Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. — Что у Сани?

Я рассказал всё по порядку, начиная со звонка и «стой, Пухлежуй». Такси и жгут в аптечке она выслушала серьёзно, на Кувалде в углу дивана начала улыбаться, а когда я дошёл до «сделай обратно злую собаку», уже смеялась. Закончил я тем, как Саня стоял посреди комнаты и до него доходило, что отвезти Пухлежуя ему некому, и каким голосом он попросил.

Смеялась она, пока я не дошёл до Смолиной.

— Босиком, — повторила она. — В одном носке. И «Мих, спасибо».

— В одном носке, — подтвердил я с полным ртом.

— А ты повёз, — она покачала головой.

— А кто бы повёз? — я взял второе ребро. — Он прав, он его первую ночь не оставит. Я бы тоже не оставил.

— Ты бы и не взял такого пса, — Олеся подпёрла щёку другой рукой.

— Взял бы, — буркнул я и подумал, что взял бы, и ещё как. — Просто у меня уже есть леопард, который спит на моей подушке.

Олеся