Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Ночью не было слышно ничего: ни птиц, ни шороха, ни мыши под травой. Только иногда в мшарах булькало, коротко и глухо, и снова наступала тишина.

* * *

Утром Дёма поднял всех до света, пинками.

Настёна встала первой. Сходила к кромке, нарвала листьев с такого же низкого куста, с какого накануне рвал Дёма, растёрла их в ладонях и молча протянула ему. Дёма посмотрел на неё, потом на листья. Взял, сорвал с уха почерневшую вчерашнюю траву и прижал свежую. Ничего не сказал.

Шли медленнее, чем накануне. Гнус нёс мешок снова, на здоровом плече, и через каждую сотню шагов останавливался перевести дух.

Дёма срывался на всех, по любому поводу.

Когда Гнус остановился в третий раз за утро, Дёма подошёл к нему вплотную и встал, глядя сверху, пока тот, согнувшись, упирался руками в колени.

— Ещё раз встанешь, — сказал Дёма тихо, — и мешок я у тебя заберу. А тебя тут оставлю. Соль до стойбища донести надо, а тебя — не надо.

Гнус выпрямился и пошёл.

Настёна на ходу обернулась назад, туда, где гряда пропадала в тумане. Дёма заметил. Он догнал её в два шага и пнул сзади, пониже спины, так что она качнулась вперёд и едва не упала.

— Нечего там глядеть. Нет там никого. И не будет.

Настёна больше не оборачивалась.

Кулак, отставший на десяток шагов, крикнул сзади, что ему бы передохнуть, хоть немного, что бок печёт, как углём. Дёма даже не повернул головы.

— Передохнёшь, — бросил он через плечо. — Ляжешь тут и передохнёшь. С Туром рядом.

Кулак замолчал. До полудня никто больше не заговаривал.

Кулак отставал всё больше, и Дёме приходилось останавливаться и ждать. Бок у Кулака почернел, рубаха присохла к ране, и он шёл, согнувшись, держась одной рукой за бок, а другой — за Дунино плечо. Дуня, которую он вчера пинал, хромала под его рукой, стиснув зубы, и сама держалась за его пояс.

К полудню гряда пошла вниз. Сперва полого, почти незаметно, потом круче, и впереди, в тумане, открылась низина. Гряда здесь проседала, как спина старой лошади, и на дне этого прогиба туман лежал густо, неподвижно, белый, как молоко.

Дёма остановился на краю.

По краю низины стояли деревья. Сухие, мёртвые, как и везде на гряде, но эти были другими: кора с них не слезла, а облезла пятнами, светлыми и розоватыми, как кожа после ожога. Ветки висели вниз. Под ними лежали птицы. Две, три — серые комки перьев, давно высохшие.

Тишина стояла такая, что слышно было, как у Дуни стучат зубы.

— Вонь, — сказал Дёма. — Там, внизу. Слушайте все. — Он обернулся, посмотрел на каждого по очереди. — Как пойдём, вдыхаете тут, наверху, сколько влезет. Потом не дышите. Идёте быстро, не останавливаетесь, не садитесь. Упадёт кто — не поднимать, самим там же лечь. Поняли?

Никто не ответил.

— Поняли, спрашиваю⁈

— Поняли, — сказала Настёна.

Дёма повернулся, набрал воздуха, так что грудь поднялась и плечи с ней, и шагнул вниз. Гнус пошёл следом, сгорбившись под мешком. Настёна вдохнула и побежала за ними, придерживая подол.

Кулак стоял на краю, тяжело дыша.

— Не смогу, — сказал он хрипло. — Не удержу. Бок.

Дуня посмотрела на него снизу, из-под руки, которую он держал на её плече. Потом взяла эту руку обеими своими и перекинула себе через шею.

— Вдыхай, — сказала она. — Вдыхай, как он велел. И иди.

Кулак вдохнул, со свистом, коротко — больше не смог. Они пошли вниз вместе, в белое.

В низине не было ветра совсем. Туман стоял неподвижно, тёплый и влажный, как пар в бане, и ничем не пах. Дуня шла, шевеля губами, — считала шаги. Шагов через тридцать Кулак начал оседать: рука у неё на шее тяжелела, ноги у него ещё двигались, но заплетались, и Дуня наклонилась вперёд и потащила его почти волоком. Сама она ступала на больную ногу, не разбирая, и дважды едва не упала на колени.

Впереди, наверху, закричала Настёна, слов было не разобрать. Дуня пошла на голос, волоча Кулака, и наконец земля у них под ногами пошла вверх.

Она выбралась из тумана на четвереньках. Кулак выполз следом, лицом вниз, и остался лежать. Дуня вдохнула, закашлялась, её вырвало — водой, желчью, ничем. Потом ещё раз. Рядом Кулак стоял на локтях, и его рвало тоже, мучительно, с хрипом, так что рана на боку открылась и рубаха снова потемнела.

Дёма сидел в десяти шагах, у сухого куста, и смотрел на них. Его самого только что рвало, на губах была пена. Гнус лежал на спине, раскинув руки, рядом с мешком. Настёна стояла на коленях, держась за живот.

Дёма поднялся первым. Подошёл, посмотрел на Кулака сверху вниз.

— Живой?

Кулак что-то прохрипел.

— Живой, — сказал Дёма. Посмотрел на Дуню. Помолчал. — Встать сможешь?

Дуня кивнула.

— Тогда вставай.

Он отошёл, ничего больше не добавив.

* * *

Третий день был хуже второго.

Вода в бурдюках кончилась к утру: Дёма сам вылил последние глотки в пересохшие рты — сперва себе, потом Гнусу и Кулаку. Женщинам не досталось ничего. Он потряс пустой бурдюк над ладонью, посмотрел, как упала одна капля, и бросил бурдюк на землю, но потом подобрал и повесил обратно на пояс.

Дуня к утру почти не могла ступать на больную ногу. Стопа раздулась так, что тряпка врезалась в неё, и Дуня размотала тряпку совсем и шла босой, на пятке, поджимая пальцы. Настёна, проходя мимо, остановилась, присела, посмотрела на стопу и ничего не сказала. Потом оторвала полосу от своего подола, свернула в несколько слоёв и подвязала Дуне под пятку, чтобы было мягче. Дёма, обернувшись, увидел их на корточках и уже открыл рот, но только махнул рукой и пошёл дальше.

Шли молча. Туман к утру поредел, и вокруг открылись мшары, ровные, ржавые, без края. Над ними висело солнце, белое, мутное, и жгло сквозь пелену. Над мхом поднимались испарения, дрожали, и дальний край мшар плыл в них, как отражение в воде.

Кулак надрал мха с кочки, у самой кромки, и сунул в рот. Пожевал — и выплюнул сразу, скривившись.

— Горький. Как полынь. Тьфу.

Мох был горький везде, куда ни ткни. Его жевали всё равно, по кусочку, чтобы во рту стало хоть немного влажно, и сплёвывали, и