Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Я завязал. Мир стал чёрным. Остался только звук: журчание фонтана справа, далёкий гудок машины на Браттл-стрит, птица в яблоне, шорох травы под ногами Хэнка.

— Найханчи, — сказал Хэнк откуда-то слева. — Помнишь? Мы в камере делали.

Я помнил. Ката, где ты стоишь в низкой стойке, как всадник на коне, и двигаешься только вбок, вправо-влево, вдоль невидимой стены за спиной. Старые окинавские мастера, говорил Хэнк, учили её для драки в узком переулке или на краю обрыва. Ни шагу вперёд, ни шагу назад.

— Начали.

Я опустился в стойку. Колени согнуты, ступни параллельны, вес вниз, в землю. Шаг вправо, скрестив ноги. Блок. Удар локтем. Блок. Удар. Ещё шаг.

С завязанными глазами всё было иначе. Земля под ногами вдруг стала огромной и подробной: где трава гуще, где ямка, где корень яблони, где начинается гравий у фонтана. Я чувствовал её пятками. Фонтан журчал справа, и по нему я понимал, где я: чем громче, тем ближе к краю. На повороте я почти потерял равновесие, качнулся. Удержался.

— Плохо, — сказал Хэнк. — Ты считаешь! Надо чувствовать землю, слушать воду…

Я перестал считать. Шаг. Блок. Вода справа стала громче. Ещё шаг. Удар. Струйка бронзового мальчика билась в чашу ровно, на одной ноте, и под эту ноту ката пошла сама, как будто я её не делал, а вспоминал. Когда я закончил и встал прямо, сердце колотилось, а по спине тёк пот, хотя двигался я совсем немного.

— Вот, — сказал Хэнк. — Теперь лучше. Давай еще раз.

Мы прогнали несколько кат, включая сложные Унсу и Кусанку. Потом Олсен огорошил:

— Ну что, спарринг?

— Тоже вслепую?

— Оба вслепую. Я тоже себе завяжу.

— Хэнк, мы друг друга убьём.

— И это говорит победитель Оямы⁈

— Заткнись!

— Да не убьем мы друг друга. Давай вполсилы. Касание — и всё. Старик говорил: когда оба слепые, побеждает тот, кто тише.

Мы снова завязали шарфы.

Шорох травы. Потом ничего. Только фонтан.

Хэнк исчез. Сто девяносто сантиметров, девяносто килограммов, а я его не слышал. Он стоял где-то рядом, на этой лужайке, и я не мог понять где. Я опустился в стойку, поднял руки к лицу. Повернул голову вправо, влево.

Слева, чуть сзади, хрустнул гравий у фонтана.

Я развернулся и выбросил блок, и его кулак, опускавшийся мне на плечо, скользнул по моему предплечью. Касание. Он отскочил, и я услышал его смешок.

— Хорошо!

Теперь я знал, что делать. Он пользовался фонтаном. Вода глушила шаги, и он подходил ко мне со стороны воды, чтобы я его не слышал. Я сделал шаг от фонтана, в сторону яблони, туда, где было тихо.

Мы кружили так минут десять. Касание мне в рёбра. Касание ему в плечо. Он поймал меня подсечкой, и я сел на траву. Я поймал его за запястье, когда он шёл добивать, и он сел рядом. Дыхание, шорох, хруст гравия. Пот заливал глаза под повязкой. Кожа на руках начала чувствовать воздух, честное слово: я ощущал, как он двигается раньше, чем слышал.

Последний раз мы ударили одновременно. Мой кулак остановился у него на груди, его — у меня на шее. Мы оба замерли.

— Ничья, — сказал Хэнк.

Я стянул шарф с глаз. Свет ударил так, что я зажмурился. Хэнк рядом со мной тоже щурился, мокрый, красный, довольный.

А потом я увидел террасу.

На террасе стояла вся прислуга дома. Дворецкий Эббот, уже без всякой невозмутимости на лице. Толстая кухарка в белом фартуке, с половником в руке. Молоденькая горничная в чёрном платье и наколке, прижавшая к груди стопку полотенец. Садовник с граблями. И ещё какой-то парень в рабочем комбинезоне, видимо, шофёр Вандербильтов. Все пятеро стояли у балюстрады и смотрели на нас, разинув рты. Сколько они там проторчали, я не знал. Судя по всему, долго.

— Добрый вечер, — сказал я.

Горничная уронила полотенца.

* * *

Уже в доме я попросил Эббота соединить меня с поместьем в Лос-Анджелесе, продиктовал номер. После чего отправился наливать ванну — перед вечеринкой нужно было смыть пот и переодеться.

Соединили быстро, я даже не успел побриться. Эббот принёс телефон на длинном шнуре прямо в ванную, я сел на табурет у зеркала.

— Алло. Полли это ты?

— Наконец-то. Я с утра обрываю телефон Оливии. — Голос Адлер шёл с треском, будто она говорила из соседней комнаты сквозь стенку. — Я уже хотела тебя разыскивать в Нью-Йорке.

— Что случилось?

— Кристи дурит.

— Что с ней?

— Скисла. — Полли вздохнула в трубку. — Ты её видел бы. Ходит в халате до обеда, ногти обкусала до мяса. Мать к ней приехала из Фресно. И с порога: делай аборт, позорище, кто тебя такую замуж возьмёт, с чужим ублюдком. Поругались. Мать уехала, а Кристи заперлась в квартире и ревела сутки.

— А сейчас?

— А сейчас хуже. Сейчас ей весело. — Полли помолчала. — Кит, она должна была купить дом. По ипотеке от LV Corp, Аарон ей все разложил. Агент нашёл три варианта, все приличные, в Глендейле, в Бербанке. Она ни на один просмотр не поехала. Сидит в поместье, валяется у бассейна с зайками, пьёт коктейли, хотя ей нельзя, и рассказывает всем, что Хьюз её ещё на коленях будет умолять. Девочки её жалеют, тоже бездельничают. А у нас тренер уже по твоей гимнастике под музыку приезжал, надо начинать тренировки.

— Ну так построй их! Оштрафуй. А Кристи запрети появляться в поместье.

— Да как запретишь… У нее резьбу сорвет!

Я потёр глаза.

— Ладно. Я вернусь и всё решу. Вывези её к агенту хотя бы раз, пусть посмотрит дома. И алкоголь ей не давай. Скажи девочкам: кто ей нальёт, штраф стольник, как за Брандо.

— Скажу. — Полли помолчала. — Кит. А у тебя там всё хорошо? Голос у тебя какой-то уставший.

— Да просто тренировались с Хэнком… Мы сейчас в гостях у Дика Вандербильта.

— Тренировались. — Я услышал, как она хмыкнула. Полли Адлер двадцать лет держала в Нью-Йорке заведения, где мужчины тоже «тренировались», и её на этом слове было не провести. — Ну-ну.

— Каратэ, Полли. В саду, у фонтана. С завязанными глазами.

— Ещё лучше. — Пауза. — А вообще?

— Вообще всё отлично.