Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Поняла, — сказала Полли сразу другим голосом, деловым. — Береги себя.

Щелчок. Гудки.

Я положил трубку и посидел ещё минуту на банкетке, глядя в зеркало. Кристи с животом и коктейлем у бассейна. Её мать, которая требует избавиться от единственного наследника Говарда Хьюза. И дом в Бербанке, на который никто не поехал смотреть.

Ещё одна бомба с часовым механизмом. И все у меня в Калифорнии, а я на другом краю страны.

А ещё у меня в журнале банковские аудиторы. Надо звонить Китти. Я поднял трубку, заказал у телефонистки звонок в Калифорнию. И не успел закончить бриться, как меня соединили.

— Кларк слушает.

— Китти, это я.

— Кит! — В трубке что-то грохнуло, наверное, она уронила папку. — Я сама хотела тебя искать! Звонила Оливии, та сказала, что ты укатил в Бостон.

— В Кембридж. Что стряслось?

— Ничего не стряслось. Наоборот. — Она перевела дух, и я прямо увидел, как она прижимает трубку плечом и крутит в пальцах карандаш. — Представляешь, к нам хочет зайти крупный рекламодатель — «Кока-Кола»!!

— Серьезно⁉

— Через «Д’Арси», это их агентство. Вчера приезжали двое, вице-президенты. Контракт сразу на два года, с автоматическим продлением. Общий объём — триста тысяч долларов.

Я присвистнул. Эхо от кафеля вернуло свист обратно, вышло солидно.

— Что хотят?

— Разворот в каждый номер. Картинку агрессивную. Сейчас Берни с ними обсуждает концепцию. Модель в бикини сидит на песке, ноги раздвинуты, а между ними стоит бутылка Коки. Запотевшая.

— Прямо между?

— Ага. Берни уже третий день ходит с таким лицом, будто ему подарили Луну. Он говорит, что ставить свет на запотевшее стекло — это высший пилотаж.

— А слоган?

— Спорят, там несколько вариантов. — Зашуршали листы. — «Пауза, которая освежает». Это у них старый, с двадцатых годов. Дальше «Жарко? Ты знаешь, что делать». И третий, его Берни предложил: «Возьми ее холодной».

— Последний Берни пусть оставит себе на память. Почта нам за него голову оторвёт, у нас и так суды идут.

Китти хихикнула.

Пока она смеялась, я считал. Два года, ежемесячник, значит, двадцать четыре номера. Триста тысяч делим на двадцать четыре, выходит двенадцать с половиной кусков за разворот. На первый взгляд жирно. «Лайф» берёт за цветную полосу больше, но у «Лайфа» пять миллионов тиража, а мы до ляма пока только дошли. Но мы растём каждый месяц. Если зафиксировать цену сегодня, через год Кока будет получать нашу аудиторию за полцены, а через два — за треть. Ребята из «Д’Арси» прекрасно умеют считать. Они покупают не разворот, а растущий тираж по сегодняшнему прайсу.

— Китти, это мало.

— Мало⁈ Кит, это триста тысяч!

— Мало. Они хотят задёшево запереть нас на два года, пока тираж лезет вверх. Якорный рекламодатель нам нужен, спору нет. Когда в журнале стоит Кока-Кола, остальные сами прибегут: Форд, «Шлитц», алкашня. Но задёшево не отдадим. Поднимайте в два раза.

— Шестьсот?

— Шестьсот. Или привязка к тиражу: каждые сто тысяч сверху — плюс десять процентов к цене разворота. Пусть выбирают, что им больнее. В понедельник я буду в Лос-Анджелесе, у Ларри суд. После суда приеду и подключусь к переговорам сам.

Она что-то быстро записывала, я слышал, как скрипит грифель.

— Хорошо. Они взвоют.

— Пусть воют, у них Пепси на хвосте. Аудиторы от банков приехали?

— Сидят у нас в финансовом отделе третий день.

— Нашли что-нибудь?

— Что они найдут? У меня всё подбито. — В голосе у неё прорезалась та самая бухгалтерская гордость. — А в целом нормально. Тиражи растут, реклама выкуплена до августа. На сентябрь уже очередь.

— Ты сама как?

— Толстею! — сказала она с таким отчаянием, что я чуть не рассмеялся. — Ем как не в себя. Вчера на ночь съела полбанки маринованных огурцов с мороженым. Сразу, вместе. И мне даже не стыдно.

В моё время про эти огурцы с мороженым писали в каждой книжке для будущих мам, сразу после главы про токсикоз. Я провёл пальцем по краю ванны, по холодному чугуну.

— Старайся не набирать лишнего. Ешь больше яблок, овощей. Тяжело будет рожать, если сильно растолстеешь.

Она помолчала.

— Всё-то ты знаешь… — сказала она уже другим голосом, тише. — Откуда, Кит?

— Читал.

— Ты всегда «читал».

— Береги себя. Целую.

Я повесил трубку, сунул руку в остывшую ванну и выдернул пробку. Вода ушла с жадным утробным звуком. Помоюсь под душем.

Шестьсот тысяч. Если «Д’Арси» согласится, мы за один звонок окупим этот год.

Внизу хлопнула входная дверь, по холлу прогудел голос Дика. Гости начали собираться.

* * *

Я спустился по лестнице с резными перилами в половине восьмого.

В гостиной горел свет. Большая комната с камином, обитыми ситцем креслами и диваном, книжными шкафами до потолка и роялем в углу. Посреди стоял длинный стол, накрытый белой скатертью. Серебряные приборы. Хрустальные бокалы. Холодный ростбиф на блюде, тарелки с крабовыми коктейлями, устрицы на льду, корзинка с горячими булочками, сыры, виноград. И бутылки: шампанское в серебряном ведёрке, виски, джин, вермут, бутылка французского коньяка.

И ни одного человека из прислуги.

Я заглянул в коридор, ведущий на кухню. Пусто. Тишина. Только тикают старинные часы в углу.

Дик стоял у камина и разливал виски по стаканам. Перехватил мой взгляд, поставил бутылку, подошел.

— Отпустил их до утра, — сказал он вполголоса. — Всех. Эббота, Марту, кухарку, садовника. Сказал, что у меня научный семинар с коллегами и мы будем спорить про квантовую механику до полуночи. Им было скучно ещё до того, как я закончил фразу.

— Хитро.

— Голди вернётся в воскресенье. А Эббот докладывает её матери каждую неделю. Я думаю, у него в кармане сюртука лежит прямая линия до Ньюпорта.

Я засмеялся. Дик протянул мне стакан.

— Знакомься.

Друзей с физфака было двое. Первый — невысокий, плотный, кудрявый, с чёрными живыми глазами, в мятом твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и в галстуке, который, судя по виду, завязывали в темноте. Говорил он громко и быстро, с таким бруклинским выговором, будто жевал гравий.

— Арни Шапиро, — сказал он, хватая мою руку обеими своими. —