Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Про ту ночь Колесников врал больше всего, мол, ушёл из собрания, занемог, лёг спать. Вот только денщик его, якобы помогавший ему раздеваться, ночевал у знакомого обозного. Лужин обоих разыскал и расспросил. Подпоручику пришлось придумывать другую историю.
Показания Шульца проверили по месту убийства и по сведениям о дальнейшей судьбе пакета. Колесников в конце концов перестал запираться.
— Значит, оба на его совести, — заключил я.
— Оба, Шульц соучаствовал, Краузе организовал передачу сведений неприятелю, оплачивал, принимал похищенное. Приказ убрать Миронова тоже от Краузе исходил, подпоручик только слишком усердно взялся исполнять, — кивнул фон Беренс.
Говорил он спокойно, только пальцами всё время разглаживал заломанный край письма.
— С Нойманом новых обстоятельств нет, Смолин его задушил, как и прежде показывал. По указанию Шульца, — добавил он. — Раненый мог назвать тех, кого видел при передаче, его и заставили замолчать.
Деньги и страх. Вечные мотивы во все времена.
— И что с ними будет? — спросил я.
— Покамест под стражей останутся, в Познани, — пожал плечами фон Беренс. — Лужин с бумагами закончит, потом решение пойдёт своим порядком. Арестантов держат раздельно, без письменного распоряжения никого не пускают.
— А Затевахин? — осторожно поинтересовался я.
— Тоже под караулом. Передачу Адама прапорщику Шпилгаберу и вмешательство в розыск ему никто не прощал. Убийств или платы от пруссаков на него не установили, — сказал фон Беренс. — Вашим недругом он был, это так, но других преступлений на его совести нет.
— Шпилгабер?
— Пока не пойман. Участие в передаче установлено, переход к неприятелю тоже. Только его самого у нас пока нет, — сказал он.
Жаль. Хотелось, чтобы их всех собрали в одном месте. Например, висеть на одной виселице, рядом друг с дружкой.
В приложенной ведомости значились и трое моих бойцов, оставленных в Познани. Все живы, двоих готовили к отправке в войска с ближайшим обозом. Аудитор эту ведомость отложил.
— Вдове капитана направим извещение. О том, что удалось установить, о задержании виновных. О приговоре сообщат отдельно, — сухо произнёс он. — Желаете что-нибудь прибавить?
— Сам напишу, — ответил я. — Личное.
Вечером я долго корпел над бумагой. О славной виктории сообщить было легко, о том, что жив и здоров, тоже. А дальше я попросту терялся. Написал, что её письмо дошло перед баталией, что виновные в гибели капитана Миронова найдены, и все подробности отправят в официальной бумаге. Что помню наши разговоры и надеюсь продолжить, когда служба позволит.
«Очень хочу Вас увидеть вновь, Марья Андреевна. В последние дни мне особенно часто вспоминался Ваш дом и вечер, когда мы говорили о мастерской. Теперь я ещё сильнее желаю, чтобы такой вечер повторился. Если позволите приехать, буду ждать случая испросить отпуск.»
Пожелал здоровья ей и Софье Ильиничне, сложил письмо треугольником. Поутру оба послания отправились с одним пакетом.
У маркитантов тем временем появились штуцеры. После большой баталии всегда есть смысл зайти и поискать у них что-нибудь интересное, а про мой интерес к штуцерам знал весь полк, и об этом мне сообщил капитан Воронин. Зайдите, дескать, поглядите.
Штуцеры были у Фогеля. Четыре штуки, разных, потёртых, но пригодных к делу. Фузей после баталии навезли великое множество, а вот нарезные стволы попадались редко. Фогель разыскал винтовки, пулелейки, и теперь заламывал за них цену, как за абсолютно новые мастеровые экземпляры.
Мы с полковым оружейником осмотрели стволы, проверили замки, опробовали все четыре за лагерем. Один ствол пришлось забраковать, у другого — заменить пружину. Только после этого я достал кошель и рассчитался за три винтовки. Полсотни талеров ушли, как песок сквозь пальцы. Зато штуцеров у моей команды теперь стало восемь.
Григорий взял один, долго разглядывал и вертел в руках, попробовал прицелиться.
— Хорошее дело, вашбродь, — заключил он.
— Хорошее, — кивнул я. — Для своих не жалко.
Сказал и забыл, а он, как оказалось, запомнил. Вечером меня пригласили к солдатскому костру, и я сперва подумал, что опять случилось какое-нибудь ЧП, подрались или проиграли казённое. Но охотники сидели смирно, и даже Филимон припёрся из лазарета, хотя ему велено было лежать.
— Ну? Чего натворили? — хмыкнул я.
Солдаты переглянулись. Григорий протянул мне небольшой узелок.
— Вот, возьмите, ваше благородие, — сказал он.
Я заглянул внутрь. Монеты, серебряные пряжки, цепочка и серебряная ложка с вензелями на черенке. Я посмотрел на капрала, на всех остальных.
— И что это? — спросил я.
— С поля взяли, — ответил Григорий. — Прусское. Кто сколько нашёл, поделились.
— Со мной? — не понял я.
— А с кем ещё? — прогудел Трифон.
Я нахмурился, открыл рот, чтобы отказаться, но Сенька меня опередил.
— Вы нам штуцеры купили, а сами опять в долги залезать будете? Мы сами решили, вашбродь, да и вы в баталии-то не шпагой в спины тыкали, а вместе со всеми со штуцера палили. Так оно справедливо будет.
Федот кивнул, остальные тоже.
— Тут и подарков-то всего ничего, — проворчал Кирилл. — Не офицерское же жалованье.
— Себе-то хоть оставили? — вздохнул я.
— Не обеднели, — отрезал Григорий. — Берите. Не то всех обидите. Мы же от всей души.
Рядом с ним оставалось свободное место, я сел, положил узелок на колени. Сенька сунул мне миску, Трифон отломил краюху хлеба, кто-то ещё подвинул кружку. Я почему-то не сразу смог заговорить, в горле стоял комок.
— Спасибо, братцы, — выдавил я.
— Вы ешьте, вашбродь, не то остынет, — сказал капрал.
Мы посидели, поговорили о новом оружии, о былых деньках, о Филимоновой ноге и о том, что Косой уже обругал Сеньку за ненадлежащий уход за штуцером. Потом помолчали о тех, кому новых штуцеров уже не видать.
Иваныч заглянул к костру, увидел меня, ничего не сказал. Только улыбнулся в седые усы, прежде чем уйти по своим делам.
С трофейного серебра удалось окончательно рассчитаться со всеми долгами, кое-что осталось на жизнь. Впервые за долгое время я мог встретить знакомого торговца, не вспоминая, сколько ему задолжал и до какого срока.
Ложку продавать не стал, оставил на память.
Над новой редакцией устава мы с Клеркером сидели несколько вечером. Старая версия лежала рядом, исчёрканная и испещрённая пометками. После баталии обнаруживались нюансы, которые мы просто не могли предусмотреть.
— «Отходит по приказанию командира», — Клеркер