От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Так, перебрасываясь дежурными фразами и присматриваясь друг к другу, мы не торопясь — благо идти тут было всего ничего — дошли до Грановитой палаты, где слуги уже заранее подготовили большое застолье по поводу прихода в Москву нового царя. Внутри пахло воском, свежим хлебом и приготовленным мясом, на длинных столах поблёскивала посуда, а многочисленные слуги сновали между скамьями, заканчивая последние приготовления. Я бы, конечно, предпочёл начать заниматься делами сразу, но по здравом размышлении решил не перечить местным и не пытаться с первого же дня устанавливать свои порядки, пример первого Самозванца тут достаточно ярко стоял перед глазами. Чтобы не слететь с трона за первый же месяц, мне придётся местами стать более русским, чем окружающие меня русские сановники.
Глава 19
Первые три дня в Кремле я ходил как будто пьяный.
Не от вина или мёда — хотя пиры следовали один за другим и далеко не всегда удавалось полностью отказаться от необходимости поддержать здравицу за того или иного «персонажа», — а от того, что мне образно говоря возложили на голову шапку Мономаха. Это было очень странное ощущение: отсюда правили Русью Иван Грозный и Годунов, мне кланялись в пояс бояре, чьи имена я встречал когда-то в учебниках, от моего имени уже писались грамоты, а на монетном дворе, как мне доложили, готовились бить копейку с надписью «Владислав Жигимонтович». Всё это било в голову покрепче, чем любая водка, не зря, ой не зря власть называют самым тяжёлым наркотиком, есть в этом доля истины.
А потом эйфория понемногу начала отступать, и я начал ощущать, что тону в этой трясине. Что вот эта «система» — как бы странно это ни звучало по отношению к побитой гражданской войной властной структуре начала XVII века — меня затягивает в свой оборот, как настоящее болото. Что меня совершенно сознательно пытаются постоянно напоить и что вот все эти разговоры в стиле «ты меня уважаешь» направлены на конкретную цель — обезвредить молодого глупого королевича, который уже вроде как решил, что схватил Бога за бороду.
Я попытался взбрыкнуть и созвал заседание Боярской думы для решения конкретных вопросов. Думал, сейчас озадачу всех задачами, мои «министры» начнут шуршать, займутся делом, и эта круговерть наконец закончится, перейдя в рабочий режим. Собственно, собрать бояр оказалось несложно — чего их собирать, десяток человек, присутствующих сейчас в Москве, вопрос плёвый, считай, — а вот дальше процесс начал явственно буксовать.
Первым делом я поднял вопрос о созыве Собора. То, что Дума формально согласилась на моё условие и целовала на том крест, это ведь ещё ничего не значит, уж как можно заволокитить любой вопрос, я представлял себе не хуже бояр, чай не дурачок ярмарочный.
— Государь, — принялся отвечать Мстиславский на первом думном сидении, — дело сие великое, требует рассуждения неспешного. Куда грамоты слать? Половина городов за вором сидит, иные вовсе никого не слушают. Дороги разбойные, гонцов побьют. Покуда съедутся выборные — зима настанет… Сначала хорошо бы вора одолеть, а потом уже на следующий год можно и Собор созывать.
Резоны бояр были очевидны: без Собора я — польский королевич, которого семеро перепуганных бояр посадили в Кремле от страха перед вором. С Собором я — государь, призванный всей землёй. Разница между этими двумя положениями принципиальнейшая.
— Нельзя ждать. Сама весть о созыве Земского собора повернёт на нашу сторону немало городов. Как только земля Русская услышит, что царь желает совета от неё услышать, авторитет самозванца тут же обрушится на самое дно!
— Побьют гонцов же…
— Не побьют, мы каждому отряд придадим сильный, чтобы мощь царскую показать заодно, людишки есть на то…
— А казну где на то взять… — Короче говоря, бояре явно попытались меня, пользуясь своим парламентским опытом, «пересидеть». Ну а что, они к этому привычные, а я глупый нетерпеливый подросток, сколько такой говорильни выдержу? Час? Два? А вот хрен им по всей наглой роже.
Надо понимать, как проходили непосредственные заседания Думы. Это вам не XXI век, тут всё жёстче: на улице жара, неожиданно обрушившаяся на столицу в августе, небольшое, в общем-то, здание Грановитой палаты, кроме бояр в помещении ещё всякие дьяки и дворяне, окна закрыты, вельможи в шубах своих и шапках меховых, со всех ручьём катится пот, запах стоит соответствующий. Воздух стоит без движения, задница на неудобном деревянной лавке начинает каменеть буквально сразу, да еще и необходимость вести «велеречивые разговоры»… Долго ли так высидишь, когда тебе за шестьдесят лет, как тому же Мстиславскому? А я их ещё и на перерывы не отпускал, под соусом, что «погуляли уже хорошо, надо и дело делать государственное». И, конечно, пятнадцатилетний я, одетый в лёгкий польский жупан, мог переносить всё это действо гораздо легче.
— Слать будем во все города, что царю законному покорны. И в те, что за вором, — тоже. Пусть знают, что их зовут, Собор — не пир, чтоб на него по чину звать. На Собор зовут всю Русскую землю, чем шире позовём, тем крепче будут решения, принятые совместно! — Против такой аргументации сложно возразить, хотя, конечно, бояре честно пытались. Ну а второй вопрос был, кого, собственно, звать.
И, конечно, тут бояре тоже попытались максимально ограничить круг потенциальных «заседателей», чем меньше людей и чем они выше по положению, тем договориться с ними будет легче. Ну и пошло-поехало: от городов — не всяких, а токмо лучших, от дворянства — самых родовитых, от посада — старост да гостей торговых, а не всякую голытьбу, дескать, звать надо людей чиновных, известных, надёжных.
Честно говоря, где-то здесь я уже почти готов был сдаться, потому что бороться в одиночку против этих бородатых тварей, дрожащих от мысли про возможную потерю своих властных привилегий, было очень утомительно. К счастью, в этом вопросе на моей стороне выступил Ляпунов и показал, что его слово сейчас в Москве стоило… Ну уж точно не меньше, чем слово природного Гедеминовича Мстиславского.
Рязанец — я ему чуть ли не первым своим указом даровал чин окольничего, так что он вполне имел на это право — долго-долго сидел на заседании молча, и когда очередной боярин — кажется, Романов это был, но