Мельница 5 - Михаил Васильевич Шелест

Причём, женский вокал группы из Находки, вызвал визг восторга у слабой половины, «зрительного зала».

Песни «Иванушек Интернэшенэл»: «Тополиный пух», «Тучи», «Снегири», «Девчонка, девчоночка», «Реви», заставили танцевать даже Ирину с Владимиром, снова появившихся в зрительном зале. Они были раскрасневшиеся и весело блестели глазами, то есть, явно хорошо «пообедавшими» в нашей большой палатке. Даже, я бы сказал, вкусившими. И тут я вспомнил, что сам ничего ещё сутра не ел.

Я ушел с площадки под песни Димы Билана: «Невозможное возможно», «Молния», «Я твой номер один», «Держи», «На берегу неба», а вернулся, быстро перекусив, под Юрия Шатунова: «Седая ночь», «Белые розы», «С днём рождения», «Детство», «Не бойся».

Последний музыкальный коллектив свернулся, я а включил подборку танцевальных песен из репертуара того же Шатунова и тех же Иванушек Интернэшнл, и это получилось так органично, что некоторые даже не заметили, что фестиваль уже закончился. Началась «обычная» дискотека.

Я подошёл к разошедшимся друзьям и спросил, включившись в ритм:

— Ну, как вам? — спросил я.

— Это будет бомба, Миша, — сказала задыхаясь от быстрого темпа «скачек», Ирина.

— Это шедеврально, как сказал бы твой нелюбимый Любимов, — произнёс Высоцкий, смешно выкручивая ноги. — И ты всё это записал?

— Надеюсь, — сказал я и внутри меня всё похолодело.

— А вдруг, что-то пошло не так? — подумал я. — Но тогда звукарь позвал бы меня.

— Пойду проверю, — сказал я.

— Я уже спрашивала, — сказала Ирина. — Хорошо всё, Миша.

Я облегчённо выдохнул.

— Не слушала?

— Как можно, шеф? — удивилась Ирина. — Ты же запретил даже перематывать.

— Ладно, — махнул я рукой, — померла так померла.

— А на твоём «Акае» послушала, — улыбнулась она.

— И как? — спросил я, но уже знал, что хорошо. Тоже слушал чуть-чуть.

— Отлично, — проговорила Ирина лихо отплясывая.

— Ну, тогда танцуем! — выкрикнул я и, подпрыгнув, как заяц выкинул вверх правую руку с кулаком. Хотя, устал я до дрожи в коленях.

Но подходил то один участник фестиваля, то другой, то сразу несколько м что-то мне говорили, говорили. Хватали за руки, хлопали по плечам. «Комсомольцы» дышали на меня перегаром и сулили «золотые горы».

— Пойду часок покемарю, — сказал я, — Ещё нужно ночь простоять и день продержаться.

И ушёл. Пары больших бобин, записанных на девятой скорости давали мне не один час, а целых три, но я проснулся через два.

* * *

Ночь прошла без особых эксцессов. Без драк не обошлось, но ночная смена дружинников, работавшая не за так, а за деньги, вовремя их пресекла, а я, придя на вызов рации, немного привёл хулиганов в чувство. В конце концов, я так всем примелькался, что дебоширы сразу сдавались в плен. Были и такие, кто умудрялся напиться трижды за сутки.

Утром кто-то назвал меня фашистом, за то, что я не захотел снять с его похмельный синдром. Это был как раз один из «трёхсрочников».

— Зато, лучше запомнится фестиваль, — сказал ему я. — Похмелись тем что пил.

— Так, разве я помню, что пил? — вздохнул парень.

— Водка — универсальное лекарство, — высказал я банальную «мудрость».

Подняв «санитарную команду», заставил их заняться приборкой территории. Ребята вяло отбивались, но я был настойчив, неумолим, как тайфун и угрожал лишить наградных. Поэтому они смирились. Но я сказал, что у меня в подсобке вместе с вениками стоит ящик «Жигулёвского». «Санитары», немного взбодрившись, исчезли. Но я пошёл вслед за ними и немного попинал их ногами.

Территория напоминала мамаево побоище. А в четырнадцать часов должно было приехать высокое начальство. Было раннее утро, но… раньше сядешь, раньше выйдешь. Вскоре «санитары» шуршали метёлками-вениками, сбивая с ритма, как в том анекдоте про французского дворника, просыпающийся лагерь.

Снова вытащили всю аппаратуру, кроме инструментов, из контейнера. Владимир Семёнович решил сегодня справиться одной семиструнной акустической гитарой и микрофонами.

— Чтобы органично звучало, — сказал он. — С оркестром тоже хорошо, но не то.

Я был с ним согласен. Его песни, спетые им же под аккомпанемент электронных инструментов, это, на мой субъективный взгляд, — пошлость. А вот французские песни звучали под электрогитары и орган органично. Вылитый Джо Досен. Я ему, в смысле, Владимиру Семёновичу, прилично «насочинял». И эти песни писать уже надо. Ирина только всё никак не может уломать отца, а он Брежнева, чтобы разрешили выпустить пластинку.

Владимир Семёнович, благодаря своим-моим, амулетам чувствовал себя утром превосходно, хотя выпили мы с ним и Ириной вчера изрядно. К нам ещё и комсомольцы присоседились, а те — ребята крепкие. Весело было, короче. Только я один всю ночь посты ходил проверял.

Не удержавшись, я проверил запись на первой «студийной» бобине. Ах, как звучали все восемь каналов! Три гитары, клавиши, два микрофона на ударные и два на голосовые микрофоны звучали почти идеально, но их ведь можно было и отрегулировать. Душа моя пела и плясала под любимые песни в нашем с ребятами исполнении.

— Да-а-а, — подумал я. — Теперь у этих плёнок цена высока, а лет через сорок им вообще цены не будет.

Почему я сказал, что наш фестиваль «громыхнул»? Хм! Он не громыхнул. Он буквально «взорвал» весь Союз. Его показали по центральному телевидению почти целиком. Милюков наскоро проявил свои плёнки. Не все. Чуть-чуть. Наши телевзионщики их пересняли, отрежессировали, сделали репортаж и отправили в Москву. Москва запросила больше, созвонилась с Милюковым, заставила сделать копии и копии передать самолётом. Четыре часа плёнок — это, скажу я вам много.

А буквально через неделю по центральному телевидению и громыхнуло. Качественно так шандарахнуло. Мы даже на Бачелазе услышали, хе-хе. Сначала передали по Голосу Америки. Потом командир взвода спецназа КГБ сообщил, что скоро вылетаем домой. А потом получили подробную радиограмму. Нас с Ириной срочно отзывали в Москву. На ковёр, так сказать. Хорошо, что мы к тому времени уже около двух килограммов золота «намыли».

Милюков сильно расстроился, что у него ничего не получилось снять. Он увидел мою стаю. Понял, что это «такой подарок, мимо которого если пройдёшь, то другой обязательно подберёт, а ты всю оставшуюся жизнь локти кусать будешь». Это он сам так сказал. Только Ирин «сценарий»