ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— За конюшней сам посмотрю, — пообещал Никанор. — Люди здесь свои, предупредим.
Я ещё раз убедился, что перегородка надёжно разделяет патроны, и закрыл ящик.
Следующие два дня я продолжал заниматься подготовкой к отъезду. Нужно было окончательно сверить ружейную опись с батальонной, проверить принадлежности и решить вопрос с подводами до Серпухова. Конюшню я посещал утром и вечером, но патронов не касался. Разве что убеждался, что ящик стоит на прежнем месте.
В четверг, двадцатого июля, на Ильин день, после полудня началась гроза. Сначала потемнело над городом, затем поднялся ветер, и вскоре дождь застучал по крышам так, что разговаривать во дворе стало невозможно. Вода текла с навесов, возле колодца образовались большие лужи. Конюхи поспешили закрыть ворота конюшни, но сырость уже проникла внутрь. К вечеру дождь ослаб. Я зашёл проверить наш ящик и сразу почувствовал тяжёлый запах мокрой соломы и навоза. В конюшне стояла духота, лошади беспокойно переступали с ноги на ногу.
Никанор встретил меня возле прохода:
— Хорошую погоду для пробы получили, Иван Тимофеевич. И дождь, и духота.
— Тем лучше. Только патроны до завтрашнего вечера не трогать, — распорядился я.
— Не трогали. Завтра при вас откроем, — заверил Никанор.
В пятницу я дождался вечера. Приехал Аверкиев, и Никанор принёс лупу и чистые лотки. Влас вынес ящик из конюшни и поставил на стол у открытых ворот.
— Трое полных суток, — сообщил он. — Бирки на месте, никто к патронам не подходил.
Аверкиев осмотрел ящик и разрешил приступать. Первой я взял сотню, прошедшую отжиг. Патроны подавали по одному. Каждый я поворачивал к свету, проверяя горловину, затем проводил ногтем по её поверхности. Никанор повторно осматривал подозрительные места, а Влас складывал проверенные патроны отдельно. После пятидесятого я попросил его подвести промежуточный итог.
— Повреждений нет, Иван Тимофеевич, — доложил Влас.
Мы продолжили проверку. Последние десять я осматривал особенно внимательно, но и на них ничего не обнаружил.
— Сто, — произнёс Никанор, убирая последний патрон. — Все целые.
Аверкиев поставил отметку и указал на вторую пачку:
— Теперь необработанные.
На четвёртом патроне я заметил тонкую продольную трещину. Ноготь зацепился возле самого края горловины. Ещё две нашлись ближе к концу осмотра. Остальные девять оставались целыми.
— Три из двенадцати, — подвел итог Влас.
Я положил повреждённые гильзы перед штабс-ротмистром. Он осмотрел каждую, затем взял одну из обработанной сотни и сравнил с треснувшими.
— Значит, способ исправления подтверждён? — спросил Аверкиев.
— В пределах этой пробы — да, ваше благородие. Сто обработанных патронов выдержали трое суток без повреждений. Из двенадцати необработанных треснули три. Но как патроны поведут себя через месяц или через год, этого мы пока не знаем, — признал я.
— Значит, заключение о полной годности давать рано? — спросил Аверкиев.
— О годности к стрельбе скажет отстрел, ваше благородие, — резонно заметил я. — А для хранения я бы установил отдельный порядок. Патроны держать подальше от конюшен и коновязей. В лагере через неделю вскрыть по пачке из каждого ящика и проверить. Что окажется негодным, забракую сам.
Штабс-ротмистр записывал мои слова, не перебивая. Закончив, он повернул ко мне книгу:
— Так и оставим?
Я прочитал запись и кивнул.
— Теперь двадцать на отстрел, — распорядился я. — Выберем жребием из этой сотни, остальные пока оставим.
Влас приготовил сто бумажных номерков, Никанор перемешал их, а Матвей вытянул двадцать. Выбранные патроны отложили отдельно, сохранив остальные под запись.
Два ружья взяли из нашей опытной партии. Стрелять назначили Матвея и Степана, по десять выстрелов каждому. Мы отправились к прежнему месту за Заречьем, где сохранились земляной откос и ограждение. Пока Никанор проверял проход к мишеням, я ещё раз сверил номера ружей с книгой.
Первым стрелял Матвей. Все десять патронов сработали без осечек, затвор открывался свободно, гильзы извлекались как положено. Степан получил вторую десятку и тоже закончил без задержек. Стреляные гильзы Влас собрал по ружьям. Я осмотрел каждую на свет, проверил капсюли и промерил стенки винтовой скобой, как делал во время большого отстрела.
— Ну что, Иван Тимофеевич? — спросил Никанор, когда я закончил с последней.
— Трещин нет, отклонений по толщине тоже не нашёл, — ответил я.
Аверкиев взял несколько стреляных гильз, осмотрел горловины и донца.
— Двадцать выстрелов без замечаний. И это после конюшни?
— Так точно. Все двадцать из обработанной сотни.
Влас покрутил одну из гильз в пальцах, поднёс к свету и удивлённо покачал головой:
— Трое суток возле лошадей, а ни одной трещины. Вот это вы придумали, Иван Тимофеевич!
Мы вернулись во двор Голутвина. Оставшиеся восемьдесят патронов я велел вернуть в ящик. Двадцать отстрелянных заменили патронами из конторских пачек, прошедшими ту же обработку. Все двенадцать необработанных отправили на разборку, а гильзы — в лом.
Аверкиев посмотрел на меня:
— В лагере тоже будете за хранением следить?
— Обязательно, ваше благородие. Через неделю сам вскрою по пачке из каждого ящика. Если обнаружу повреждения, сразу сообщу вам. Такие патроны в стрельбу не пущу.
Штабс-ротмистр одобрительно кивнул. Трёхдневную проверку мы выдержали. Теперь предстояло убедиться, что патроны выдержат и месяц лагерной службы.
Поздним вечером двадцать первого июля, когда мы закончили с испытательными бумагами, в контору Голутвина приехал Ушаков. Вместе с ним явились Савва и приказчик, который все одиннадцать дней наблюдал за самоварными корпусами. Их привезли на двух подводах и теперь расставляли на длинном столе возле окна. Всего тридцать корпусов, каждый с биркой, где значились фамилия мастера и день изготовления.
Капитон Гаврилович дождался, пока работники закончат, и положил передо мной исписанный лист:
— Смотри, Иван Тимофеевич. Каждое утро осматривали, все находки записывали. Трещины появились!
Я взял ведомость. Двадцать корпусов изготовили и отпустили обычным способом, полагаясь на опыт мастеров. Ещё десять проходили нагрев по предложенной мере печи. Все тридцать поставили над навозной кучей за конюшней Ушакова.
— Первые повреждения на третий день? — уточнил я.
— На третий, — подтвердил приказчик. — Потом на четвёртый ещё появились, на пятый и шестой. После шестого новых не находил. До нынешнего дня смотрел, всё записано.
— Сколько всего? — спросил я.
— Семь, Иван Тимофеевич, — доложил приказчик. — Из двадцати, что обычным порядком делали. А десять по новой мере целые.
Ушаков придвинул ближайший корпус. Возле паяного шва виднелась тонкая трещина, начинавшаяся у края и уходившая вниз. Савва взял корпус, повернул к лампе, провёл ногтем по трещине и поставил обратно. Я осмотрел остальные шесть. Повреждения отличались по длине, но все находились возле швов. На десяти корпусах, прошедших нагрев по мере, трещин не обнаружилось.
— А мастера? — спросил я, сверяясь с бирками. — Вы ведь от пятерых брали?
Ушаков забрал ведомость и принялся расставлять