Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Вот ведь прицепились к этим огурцам… Стоило один раз сказать эту фразу — и теперь её все припоминают!

— Сейчас и поглядим, Карл Фёдорович. Садитесь, будете вторым глазом.

Мы разложили листы рядом, и я стал вычитывать их так, как счётные тетради. Не читать подряд, а искать общее.

Общего было много, и всё не то. Щи ели все, кашу ели все, квас пили все, и здоровые в доме ели то же самое. Я вычёркивал строку за строкой, и Мейер следил за моим карандашом поверх очков.

А потом строки кончились, и осталась одна.

— Свадьба, — прочёл я вслух. — Во вторник на той неделе. Сестра приказчика венчалась, и стол был у кума, на Лиговке. Глядите, Карл Фёдорович. Приказчик был. Кучер был, возил и остался за стол. Племянник был. Дворник был, его звали как родню. И зять кумов, само собой, был.

— Пятеро, — сосчитал Мейер. — Все ваши пятеро. А прочие домашние?

— А прочие дома щи хлебали. — Я отложил карандаш. — И вот вам ещё две строки, для полноты. Кухарка оладьинская на той свадьбе тоже была. Здорова. Только она, тут записано со слов, скоромного не ест по обету, сидела на рыбе да на киселе. И сам купец был, здоров, ел, по словам приказчика, мало, куска два, потому что с кумом бранился за стол.

В палате повисла тишина, только за стеной кто-то мерно кашлял.

— Стало быть, стол, — проговорил Мейер медленно. — Что-то, чего не тронула постница и чего мало съел купец. И что же там было этакого?

Я перевернул лист. Сиделка, дай ей бог здоровья, выспросила и это.

— Гусь был, — прочёл я. — Пироги были. И был окорок домашний, кумова копчения, которым кум гордится. И колбасы его же, свиные.

Свиные.

И вот тут, на этом слове, у меня в голове наконец отозвалось.

Отозвалось из моего века, со студенческой скамьи, с той лекции, которую я слушал вполуха. Болезнь считалась редкой и не моей, поскольку хирургической её не назовёшь. Мышцы, веки, больно жевать, и свинина на столе.

Пять секунд я сидел неподвижно, складывая всё заново. Теперь сходилось.

Есть такая хворь. Я знал её имя и знал её ход, отчего болят именно мышцы и отчего отекают именно веки. От человека к человеку она не передаётся вовсе, оттого и не тронула никого, кто не ел. Убивает она редко, а мучает долго, и пятеро моих через месяц-другой встанут. А главное, виновника её можно увидеть. Не умом, не по записям жара. Глазом.

Ежели знать, куда глядеть. И ежели иметь, чем.

— Голубчик. — Мейер глядел на меня с тревогой. — У вас лицо человека, который вспомнил, где оставил кошелёк. Что с вами?

Сказать ему? Я поглядел на его доброе стариковское лицо и понял, что не скажу. Не оттого, что не доверяю. Оттого, что скажи я сейчас вслух, во что верю, и Мейер с Кологривовым первые поглядят на меня с жалостью. То, что я собирался им предъявить, не лезло ни в одну здешнюю книгу. Такое не рассказывают.

Лучше показать это наглядно.

— Со мной всё хорошо, Карл Фёдорович, — ответил я. — Догадка у меня. Крепкая, но покуда голая. Дайте мне её доказать, и я вам представлю виновника лично. Не имя назову. Покажу.

— Покажете? — Мейер поднял очки на лоб. — Виновника? Голубчик, вы меня пугаете. Как можно показать хворь?

— А вот увидите. — Я собрал листы. — Мне понадобится день, кое-какое стекло и разрешение одного из наших больных. И ежели я прав, Карл Фёдорович, то через день вы увидите то, чего не видел ещё ни один лекарь в этом городе.

— А ежели не правы?

— А ежели не прав, то съем свою догадку без соли и стану искать дальше. Я и это умею, вы знаете.

В дверях палаты Мейер столкнулся с Кологривовым, который явился к нам ровно в срок, как вексель к оплате.

— Три дня вышли, сударь, — объявил Ефрем Данилыч с порога. — Уговор помните? Ну, показывайте вашего приказчика. Ежели ему хуже, пускаю кровь нынче же.

Мы прошли к койкам. Приказчик сидел, опершись на подушки, и ел кашу. Медленно, морщась на каждом жевке, но ел, и глаза из отёкших щёлок глядели уже по-живому.

— Жар тот же, не выше, — доложил я. — Ест второй день. Сон стал. Хуже никому из пятерых не стало, двоим полегчало.

Кологривов пощупал приказчику лоб, оттянул веко, изрядно напрягся.

— Полнокровие на лице как было… — проворчал он. — Ну да ладно. Уговор есть уговор, хуже нет, стало быть, ланцет подождёт. Только уж и вы, сударь, не тяните с вашим виновником. Мейер мне все уши прожужжал, что вы его казать собрались. Казать! Хворь! — Он фыркнул. — Цирк заводите в казённом заведении.

— Завожу, Ефрем Данилыч. И первый ряд ваш, обещаю.

Мейер покачал головой, побурчал, что с моими загадками он скоро сам сляжет, и оба старика ушли к своим палатам, споря на ходу. А я остался над листами и додумывал то, чего не сказал.

Стекло у меня было. У Лемке в аптеке стоял микроскоп, старый, английской работы, купленный когда-то с торгов, и мы с ним глядели в него кристаллы хинной соли. Увеличения в нём было довольно.

Разрешение больного я получу, тут я в себе не сомневался, говорить с больными я умею.

А вот дальше начиналось то, отчего у меня подрагивали пальцы, и я не мог понять, от азарта или от страха. Ежели я прав, то в кусочке мяса размером с ноготь я увижу то, что увидят здесь только через тридцать лет. И покажу другим.

Ежели прав…

* * *

Три дня, которые я себе выговорил на решение, вышли к вечеру, и тянуть я не стал.

Штосса я нашёл в его каморке при дворе, где он жил среди тетрадей, как жук в коре. Иван Георгиевич сидел над листами при двух свечах, и я в который раз подумал, что учёт у этого человека давно перестал быть службой и сделался способом дышать.

— Иван Георгиевич. Я решил.

Он