Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Настя в этих сражениях не участвовала. Она сидела у окна с шитьём, из которого за час не прибавлялось ни стежка, и один раз, когда все отвернулись к сундуку, быстро сунула под уложенные рубахи что-то плоское, свёрнутое в холстину. Я видел это краем глаза и не повернул головы. Есть вещи, которые кладут тайком именно затем, чтобы их нашли потом, в дороге, и разворачивать их раньше времени грех.

А после ужина барон повёл меня к себе и торжественно выложил на стол ящик красного дерева.

— Вот, — сказал он. — Аглицкие. Мортимеровой работы. Бери и не спорь.

В ящике на зелёном сукне лежала передо мной пара дорожных пистолетов, ухоженных, как невесты.

— Пётр Кузьмич…

— Не спорь, я сказал. — Барон поднял ладонь. — И не толкуй мне опять, что ты не стрелок. Стойку тебе кто ставил, за конюшней, в сумерках? Я ставил. И стоял ты у барьера, как надо, я видел. А ну!

Я взял пистолет из ящика. Тяжесть легла в ладонь знакомо, и тело само, раньше головы, сделало то, чему его учили зимой. Вполоборота, боком, узко, локоть к себе, ствол кроет корпус.

— Во-от, — удовлетворённо протянул барон. — Помнит. Тело, оно не голова, оно науку не пропивает. Стрелок из тебя, врать не стану, никакой, да тебе и не надобно. Ты, главное, доставай его так, как сейчас встал. Кто понимает, тот поглядит и свяжется с тобой в последнюю очередь. А кто не понимает, тому и пуля мимо уха наука.

— Спасибо, Пётр Кузьмич.

— Носи. — Барон захлопнул ящик и вдруг проворчал, глядя в сторону. — Отцу твоему я отпишу, что вооружил тебя честь по чести. Пусть знает, что слово моё при мне.

Вечер докатился до чая, и за чаем составилась партия.

Готье расставил шахматы, Сергей уселся рядом судьёй, и первые ходов десять мы сделали молча. А потом Лука Осипович двинул слона и сказал, не поднимая головы, тем ровным тоном, каким он говорил самые серьёзные вещи.

— Мсье. Дозвольте два урока в дорогу. Не лекарских. Походных. От человека, который спал на земле дольше, чем на кровати.

— Слушаю, Лука Осипович.

— Урок первый. Сушите ноги. — Он поставил слона и поглядел на меня. — Всякий вечер, что бы ни было, сапоги долой, ноги к огню, портянки сушить. Солдат, у которого гниют ноги, уже не солдат, а вы этого в первую же неделю увидите столько, что забудете про французов. И второй урок. Воду в походе пьют не ту, что чище на вид, а ту, что кипела. Любую иную считайте отравой, какой бы прозрачной она ни была. Я видел, как эскадрон, не потерявший ни человека в деле, за неделю слёг от одного ручья.

Готье был умён. И говорил мне ровно то же, что я когда-то рассказывал Сергею Бутурлину. Но я не стал умничать. Лишь благодарно кивнул.

И правда был благодарен своему другу за эти советы. Ведь они, не будь я человек из двадцать первого века, были и в самом деле бесценны.

— А путь-то ваш каким трактом ляжет? — спросил Сергей, переставляя за меня пешку, которую я держал и не ставил. — Гвардию, толкуют, поведут на Ригу. Свидимся мы там с тобой или разминёмся?

— Как Виллие положит, — ответил я. — Он сказал: Вильна, Гродна, а дальше как Бог и Бонапарт. Ежели твой полк через Вильну пойдёт, ищи госпиталь, где меньше всего кричат. Там я и буду.

— Где меньше всего кричат… — Сергей хмыкнул. — Запомню.

— Про воду он тебе дело говорит, — вставил он же, воротясь к разговору. — У нас под Аустерлицем половина маялась животами раньше, чем увидела француза. А я чай, что ты своей белой солью и воду чистить станешь?

— Стану, — сказал я. — Крупинку на ведро, размешать, дать постоять. Вкус будет аптечный, зато живот целый. Я вам обоим ещё и в бумаге это распишу.

— Аптечный вкус… — Сергей сморщился. — Ну, за такое солдаты тебя не полюбят.

— Полюбят к весне, — возразил Готье, снимая мою пешку. — Когда сосчитают, кто дожил. Солдат, мсье Серж, любит не того, кто вкусен, а того, при ком живут. — Он помолчал и добавил без всякого перехода, тем же тоном. — И последнее, мсье. Про того, с кем вы все собрались воевать. Бонапарт пленных врагов не запирает. Он их вербует. Поляки уже сейчас идут к нему полками, за обещание отчизны. Помните это, когда станете глядеть на карту. Против вас не одна Франция. Против вас все, кому он что-нибудь пообещал.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и над доской ненадолго повисла тишина. Сергей перестал улыбаться. А я отметил себе эти слова туда же, куда откладывал всё самое важное, и подумал, что учитель французского только что дал мне урок стратегии, какого не дал бы иной генерал.

— Шах, — сказал Готье. — Вы отвлеклись, мсье.

* * *

Курьер приехал на закате, когда дом уже думал расходиться.

Пакет был плотный, тяжёлый, и печать на нём я узнал раньше, чем взял его в руки. Личная печать государыни императрицы Марии Фёдоровны.

Дом притих. Барон встал. Настя сложила руки на коленях.

Я сломал сургуч у всех на глазах. Прятаться с таким письмом в этом доме было бы обидой. И стал читать.

Первые строки были те, каких я и ждал. Государыня писала о войске, о том, что заведениям её ведомства надлежит быть готовыми принять раненых, и что об отъезде моём с инспектором ей известно и ею одобрено.

А потом письмо повернуло, и я перестал понимать, что читаю.

Государыня просила. Не приказывала — это слово стояло прямо: «просила», как частное лицо, — и я перечёл его ещё несколько раз.

Просила до отъезда моего исполнить одно её желание и посетить с лекарской надобностью особу, ей близкую.

Фрейлину, чей вечерний круг известен всему Петербургу. Особа эта кашляет с самой весны, лекари, коих к ней возили, разводят руками и говорят о слабости груди, сама же она болезнь свою скрывает и смеётся, и оттого, писала государыня, тревога её только больше. «Имени письму не доверяю», — стояло в конце. За вами пришлют от неё самой.

Я дочитал