Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Прокофьев подождал, пока колонна пройдёт, довернул и пошёл следом — ниже на восемьсот метров и в стороне, туда, где болтался подбитый.

Так они и пошли: одиннадцать впереди, подбитый сзади, а за подбитым, отстав ещё сильнее, две машины с чёрными дисками на крыльях и белым косым крестом на киле.

В шестнадцать двадцать восемь заработал эфир.

Лемке слушал, сдвинув брови. Потом перестал двигаться совсем.

— Отто.

Он не ответил.

— Отто!

Дьяков обернулся. Лемке сидел, прижав наушник ладонью, и смотрел в переборку, и за эти секунды машина прошла ещё километр. Потом он взял микрофон, сказал два слова и оборвал. Начал заново, с начала, коротко и лающе, и махнул рукой: продолжайте.

— Что? — спросил Прокофьев, не оборачиваясь.

— Земля спрашивает у отставших, кто такие. Я ответил: двадцать шестой, левый мотор, иду на посадку.

— А если у них есть двадцать шестой?

— Есть. — Отто снова надел наушник. — Он сегодня не летал. Я слушаю их четвёртые сутки.

— Почему ты не отвечал?

— Узнал голос. Пауль Хайнеке. Гамбург, шестнадцатый причал, восемь лет в одну смену работали вместе. — Он поправил наушник. — Он у них на земле.

— Он тебя узнал?

— Нет.

Аэродром Македа открылся перед ними в шестнадцать сорок одна.

Он лежал в неглубокой котловине, к северу от дороги: длинная утоптанная полоса, ряд палаток, три ангара из гофрированного железа, штабеля бочек…

И самолёты.

Их не рассредоточили. Они стояли двумя косыми линейками вдоль западного края поля, ровно, крыло к крылу, как на снимке из журнала. Двадцать с чем-то машин, и в дальнем конце, отдельно, — три транспортных, разгружавшихся прямо на грунт.

Кто-то на этом аэродроме был очень доволен жизнью.

— Идут на посадку, — сказал Дьяков.

Колонна впереди распускалась, машины по одной валились в круг. Подбитый пошёл вне очереди, ему уступили. Обе машины с дисками вошли в круг вместе со всеми — сначала Прокофьев, за ним Тищенко — и один раз обошли поле, как положено ждущим своей очереди. Никто их не окликнул.

На втором круге Прокофьев довернул правее, отвалил в сторону, будто пропуская садящегося вперёд, — и уронил машину вниз. Тищенко остался в кругу.

Он снижался длинно и полого, гася высоту не разворотом, а прямой, чтобы не привлекать внимания резким манёвром, и вывел ТС-22 у самой земли, за полосой олив, километрах в трёх от границы поля. Гофрированные борта загудели. Тень пошла по земле рядом, подпрыгивая на камнях и кронах деревьев.

— Гриша, готов?

— Готов!

Они вылетели из-за оливковой полосы на пятидесяти метрах, поперёк ветра, точно вдоль дальней линейки.

Никто не выстрелил.

У крайней зенитки, за штабелем бочек, сидели трое. Когда машина прошла над ними, один поднялся и помахал.

Лапин отработал серию за пять секунд.

Он сбрасывал по счёту, как учили, и первые три бомбы легли между самолётами, четвёртая — прямо в крыло крайней «Тетушки Ю», а дальше считать стало невозможно — яркими огненными шарами рванули бочки. Прокофьев тянул машину прямо, не отворачивая, пока Гриша не выкрикнул «пусто!», — и только тогда положил её в разворот с набором.

Тищенко прошёл через тридцать секунд.

Он бил по разбегающемуся техперсоналу, по только что приземлившимся истребителям Хенкель, по транспортникам и по ангару. К этому времени опомнились зенитки. Стреляли беспорядочно, кто куда, — но со ста метров и по машине, которая не может ни разогнаться, ни увернуться, «беспорядочно» тоже хватает.

Его достали на выходе.

Правый мотор задымил сразу, потом встал. Машина просела, зацепила верхушки олив и ушла на юго-восток, оставляя за собой длинный чёрный хвост.

— Уходим, — сказал Прокофьев, проводив ведомого взглядом.

Уходили не на восток, куда тянуло всей душою, а на юг, вдоль долины Тахо, прижавшись к земле и повторяя рельеф. За спиной над котловиной поднимался густой, жирный, чёрный столб, и он рос — значит, горело не только то, что подожгли.

Истребители появились через восемь минут.

Два Хенкеля прошли высоко над ними. Потом ниже, потом — ещё ниже. Прокофьев вжал машину в складку местности и шёл теперь метрах на тридцати, между двумя грядами, там, где тень уже заливала долину.

Одна очередь всё-таки достала. Она прошла по левому борту наискось, и Отто Лемке качнуло вперёд, на рацию. Дьяков обернулся первым.

— Отто!

— Работаю, — сказал Лемке.

Он говорил так же медленно, как всегда, только теперь с паузами не после слов, а внутри. Осколком ему разворотило плечо, и левая рука лежала на колене, как чужая. Правой он держал ключ.

— Спрашивают, — сказал он через минуту. — Земля спрашивает всех, кто в воздухе, — по-немецки. Хотят знать, чья машина ушла на юг.

— И что ты им скажешь?

Отто отстучал длинную фразу. Потом ещё одну, короткую.

— Я сказал, что видел, как она упала за грядой у Санта-Крус, — произнёс он. — И дал координаты. Хорошие координаты. Там как раз горит грузовик, я видел, когда мы проходили.

Не отпуская ключ, он еще секунд десять держал наушник.

— Приняли, — сказал он. — Хайнеке ответил. Даже поблагодарил!

Прокофьев ничего не ответил. Он просто повёл машину ещё ниже.

Хенкели прошли над ними ещё дважды, потом ушли на юго-запад, к Санта-Крус.

* * *

Линию фронта пересекли в темноте, восточнее Аранхуэса, и над своей территорией Прокофьев набрал наконец высоту — не столько ради безопасности, сколько потому, что у машины начали греться моторы, а он всю дорогу их не жалел.

В Сото сели в девятнадцать десять, при трёх кострах и автомобильных фарах. Дальше я видел уже сам.

Отто вынесли на носилках. Он был в сознании и по дороге к санитарной машине сказал мне единственную фразу, которую я запомнил дословно:

— Товарищ комиссар. Я не соврал им ни разу. Всё, что я сказал, было правдой. Просто не про нас.

Вторая машина не вернулась.

Ночью пришло сообщение с юго-восточного участка: около семнадцати часов через передний край на малой высоте прошёл горящий трёхмоторный самолёт с немецкими опознавательными знаками, по нему открывали огонь свои же, и сел в трёх километрах за окопами, у пересохшего русла. Экипаж вылез сам, все четверо, и был