Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Второй этаж, дверь налево.

Постучали, и испанец сказал в дверь про светомаскировку — на третьем этаже, мол, окно светит на всю улицу. За дверью помолчали. Потом щёлкнул замок, и дальше всё заняло секунд десять: дверь придержали ботинком, гвардейцы вошли, и в квартире стало тесно и очень тихо.

Трое сидели в первой комнате за столом, при кофейнике. Ещё двое поднялись снизу через полчаса, постучали условно и были взяты в подъезде.

В комнате с окном во двор не было ни кроватей, ни шкафа. Там стояли четыре сосновых ящика, из них два вскрытых, и на боку у каждого шёл французский трафарет про сельскохозяйственный инвентарь. Внутри была солома, а в соломе, уложенные в два слоя, лежали ручные гранаты немецкого производства — с деревянными ручками и одинаковым клеймом на колпачке.

Берзин взял одну, повернул, посмотрел на донце и положил обратно.

— Одна серия, — сказал он. — Все до единой. Ящиков было двенадцать, Леонид Ильич. Четыре здесь.

На столе в третьей комнате лежали бумаги, и лейтенант зажёг наконец лампу, потому что читать при фонаре стало невозможно. Списки адресов по районам — Куатро-Каминос, Тетуан, Вальекас, — против каждого адреса фамилия и цифра. Расписание смен караула на телефонной станции на Гран-Виа, на водокачке и на двух мостах, переписанное аккуратным писарским почерком. Отдельный листок с двумя десятками пар слов: пароль — отзыв.

Берзин перебирал их долго, лист за листом, и под конец сложил стопку и придавил ладонью.

— Ни одной даты, — сказал он. — Ни одного числа, кроме часов смены.

— Значит, сроков у нас нет?

— Сроки мы узнаем не здесь. Это конспиративная квартира. Передаточное звено, а не штаб. — Он собрал бумаги. — Но теперь я хотя бы знаю, что искать и у кого спрашивать.

Задержанных вывели в прихожую и поставили лицом к стене. У троих из пяти нашлись партийные билеты, но не те, которых я ждал после разговора в «Комерсиале». Анархисты. Рядовые, с окраины. Самому младшему было лет двадцать, и он трижды повторил одно и то же, а на четвёртый раз разозлился, что за ним не записывают: оружие им дали свои, дали для обороны, потому что, когда фашисты войдут в город, их район никто защищать не станет.

Он не врал. Он этим гордился.

Только вот нам-то хорошо было известно абверовско-троцкисткое происхождение этих ящиков. Предположение, что анархистов используют втемную более умные участники процесса, подтверждалось.

Ящики выносили под утро, по одному чертыхаясь на узкой лестнице. Мы стояли на тротуаре у подъезда, и на западе ровно, без пауз всё била и била артиллерия.

— Ян Карлович, — сказал я. — У нас под Мадридом стоят посты, телефоны, круглосуточные посты. Одиннадцать минут — и мы знаем, что идут самолёты, и успеваем поднять машины. Одиннадцать минут. А про то, что складывают в трёх кварталах от Пуэрта-дель-Соль, мы узнаём на восьмые сутки. И то потому, что кто-то догадался проследить за грузовиком.

— Просто вам, с самолетами. Самолёт летит по прямой, — иронично улыбнувшись, отвечал Берзин. — И у него нет «крыши» в виде партийного билета.

Мимо пронесли последний ящик. Где-то за Мансанаресом ударило крепче, и стёкла в витрине редакции отозвались.

— Ян Карлович, — сказал я. — А как вы полагаете, Троцкий в курсе?

Берзин долго молчал.

— Полагаю, да, — наконец, сказал он.

Первой моей задачей, долгом и обязанностью было уведомить Москву. Все, что касалось Троцкого, крайне интересовало Политбюро и Сталина лично. Разумеется, Берзин и сам поддерживал какие-то контакты с Центром, но и мне не стоило молчать. А то, пожалуй, загремишь в наших скорых на расправу органах, как «не доложивший об угрозе троцкисткого заговора»

Правда, был одни нюанс — своего шифровальщика у меня не было. Пришлось отправиться в наше посольство.

В просторном здании на Гранд-Виа, 11 царило оживление. Как оказалось, часть персонала отправляли в Барселону, в консульство.

— Не знаем, долго ли тут усидим! — пояснил мне секретарь посольства. — Говорят, правительство вот-вот уедет в Валенсию. Фронт-то близко!

Тем не менее, шифровку обещали отправить.

— Только текст нам дайте. Отправим в лучшем виде!

С текстом, как ни странно, все было не так просто.

Напиши я «провокация абвера» — и Сталин прочтёт это так: Брежнев отрицает троцкисткий заговор. А если доложить про троцкистскую сеть, ничего не сказав о немцах, — и через неделю может появиться новая германская подделка, которую примут за чистую монету.

К четвёртому разу вышло что-то пригодное. Враждебная сеть существует и работает — это установлено, за это я ручаюсь. Германская разведка о ней, видимо, знает и пользуется ею — в том числе для того, чтобы дискредитировать людей, которые к ней отношения не имеют.

Я перечитал и пошёл к двери в шифровальную. Оттуда навстречу вышел секретарь, посмотрел куда-то мимо меня и сказал, что Марсель Израилевич просит зайти.

— Сейчас?

— Сейчас. И один.

Розенберг сидел в кабинете, где из мебели тоже уцелел один сейф. Полпред был человек аккуратный, в галстуке даже посреди эвакуации, и разговаривал всегда так, будто рядом стенографистка. Сейчас стенографистки не было, и он от этого заметно мучился.

— Леонид Ильич, я обязан вас поставить в известность, и на этом моя роль заканчивается. Из Москвы поступило служебное требование. Проверить по нашим учреждениям заграничные связи Примакова и Путны.

Я положил лист на сейф. Лист был ни при чём.

— Проверить в каком смысле?

— В самом буквальном. Не обращались ли они сами или через посредников в советские представительства за границей. Даты, поводы, с кем говорили.

— Почему требование пришло к вам?

— Потому что Путна был военным атташе в Лондоне. — Розенберг помолчал. — Оба арестованы. По делу о военной троцкистской организации.

Меня как обухом ударило. Тридцать седьмой год приближается… и судя по всему, он будет веселым.

— Когда?

— Не сегодня, Леонид Ильич. И не вчера. — Он выровнял на крышке сейфа несуществующие бумаги. — Поэтому, если вы собирались что-то предпринять, то уже опоздали.

— А сказать мне раньше вам не позволяла большевистская совесть?

— Раньше я не знал.

Так