Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

В промежутках я пытался подсчитать собственный пульс, но то и дело сбивался на второй сотне. Впрочем, начинал заново и опять же сбивался, и так, кажется, до самого рассвета.

Но главное… утром температура спала.

Я понял это раньше, чем открыл глаза: рубаха на груди была мокрой и холодной, а вот тело под ней уже нет. Пульс частил, но ровно, и за сотню больше не заходил. Я размотал плечо здоровой рукой и оценил свое состояние.

Краснота осталась там же, где была вчера, и слегка побледнела по краям. Отёк спал, кожа вокруг разреза собралась морщинками. Запаха также не было и это не могло не радовать.

Переводя с медицинского на человеческий: руку я себе отспорил.

Хотя, если честно, половина заслуги на организме. Молодой, крепкий, без единой моей старой болячки, он справлялся с инфекцией так, как в той жизни не справлялась ни одна капельница.

Пока я разматывал холст, я в который раз рассматривал чужие пальцы и отмечал, что мозоли на них сидят не там, где положено мужику от сохи.

Только я проснулся как в дальнем углу завозились двое мужиков и подняли с соломы третьего. Тот, что бредил и просил пить, ночью замолчал, и я не сразу сообразил, что означала эта тишина. Кузьма подошёл первым, наклонился, размотал с мёртвого повязку, встряхнул холст и сложил на лавку, и только после этого прикрыл лицо рогожей. Никто в избе не сказал ни слова.

Я хотел сорваться и выбросить тряпку, снятую с мертвого, но сдержался. Какие бы я доводы сейчас не привел, но оно разобьются о скалу непонимания и острого дефицита всего и вся.

И это в который раз напомнило мне куда же меня занесло.

Ровно в полдень дверь избы снова открылась. Прохор, не останавливаясь в проходе, прямо прошёл к моей соломе. Не снимая шапки, он положил ладонь мне на лоб, приподнял край холста, понюхал.

Полосу он искал долго, как ищут монету, которую точно здесь уронил: надавил на край разреза сильнее, чем нужно, повёл пальцем вверх, к шее, ещё раз надавил. Я стиснул зубы и молчал, потому что любое слово сейчас пошло бы ему в счёт.

— Гляди-ка, и вправду спал жар! Твоё счастье, — заявил он. — Живи пока, голубчик. Только ещё раз вздумаешь свои порядки наводить — одним словом не отделаешься. Не посмотрю что больной и розг выпишу!

После чего подлекарь потерял ко мне всякий интерес, направившись на выход.

Мальчишка с ящиком поплёлся за Прохором следом.

— Дёшево отделался, — заявил сосед слева. — Я уж думал, будут пилить.

Он подтянулся на локте и сел, привалившись к стене, нога, замотанная выше колена, вытянулась через солому, и холст на ней успел почернеть по краю.

— Фёдор я, — сообщил он. — Буров. А кличут Бурым, потому как рожа, вишь, такая.

— Рожа как рожа.

— Вот и я говорю! А они всё равно Бурый да Бурый. Ну и пёс с ними, — усмехнулся он.

Он поскрёб бороду, вытряхнул из неё солому и посмотрел на меня внимательно.

— А тебя как звать-то, костоправов внук? Помнишь хоть?

Я открыл рот и понял, что не знаю.

Имя у этого тела было. Его вписали в бумагу, за него отвечал писарь, и только мне его сообщить забыли.

— Васькой тебя писарь записал, — подсказал Бурый, не дождавшись ответа. — Уж это запомни накрепко, а то в строй вернёшься, на перекличке не отзовёшься и огребёшь без всякой войны.

Внутри у меня что-то щёлкнуло и встало на место. В прошлой жизни был Васей, и в этой им стать угораздило. Судьба владела определенно странным чувством юмора.

— Конечно, Васька, — согласился я. — А как иначе? Теперь вспомнил.

— Ну и славно.

— А ты меня, значит, знаешь? Из одной деревни мы?

— Тебя-то? — Бурый хмыкнул. — Тебя тут никто не знает, брат. Ты из чужой партии. Вас двоих в ту ночь, как из-под Гродна бежали, с обозом привезли. Одного по дороге уже мёртвым сняли, а тебя сюда. В одной рубахе исподней, босого, в кровище. Ни кафтана, ни сапог, ни мешка. Обчистили тебя дочиста, пока ты валялся. Мародёры, поди: после ночного дела они по полю первыми ходят, раньше санитаров.

Я промолчал.

— Знамо дело. А писарь потом пришёл со списком, поглядел на тебя, поглядел в бумагу. Пытался разбудить, вызнать кто ты. А ты возьми и во сне своё имя назови. Он так и записал. Ещё хотел что-то уточнить, но ты ж не отзывался.

Я лежал и откровенно обтекал. Это ж надо было так повезти! Никто мне в лицо знать не знает, из какой я партии никто понятия не имеет. Ещё и обчистили пока я валялся без сознания.

А теперь ещё и непонятно как это новое тело зовут. Раз я сам Васькой представился и меня из десятков Вась так нашли.

Любезный прием, ничего не скажешь

— А ты сам как сюда загремел? — спросил я, кивнув на его ногу.

— Пулей, под Гродном же, в ту же ночь. Навылет прошла, кость не тронула, мясо одно. Кузьма говорит, заживёт, как на собаке.

Я посмотрел на почерневший край повязки. Заживёт, если не загноится, а с такой тряпкой это был вопрос времени.

— Менять её надо, каждый день. А то эта у тебя уже чёрная.

— Холст же считанный, — сказал Бурый таким тоном, что я понял, что его ещё попробуй переспорь, пока подлекарь лично не скажет что повязку сменить можно, этот пень и не почешется.

То ли лениво ему, то ли конфликтовать не хочет за то, во что не верит.

— Ладно, — я провел ладонью по лицу. — А привезли нас откуда? Что там, под Гродном?

— Под Гродно, — поправил меня Бурый. — Там швед.

И рассказал.

Рассказывал он охотно и приврать умел красиво, но правда за выдумкой всё равно торчала, как кость из разруба.

В конце января швед подошёл к Гродно, наших там стояло мало, среагировать никто не успел, шведский авангард взял мост через реку Неман, и до драки дело толком не дошло.

— Сам Карл впереди ехал, — говорил Бурый. — Верхом, в синем мундире, без шапки. Мороз, а он без шапки, ты подумай! Наши по нему стреляли, да не попали. Заговорённый он, точно вам говорю.

— Не заговорённый, — сказал я. — Просто пока везёт.

— Ну, тебе виднее. Только я бы шапку надел. Будь у меня шапка,