Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Рану я сначала осмотрел, наклонив к ней голову и повернувшись к свету из окна. На плече красовался разрез длиной в три пальца. Края разошлись, покраснели и отекли. На дне раны сукровица и немного мутного. Гноя ещё не было, сладковатого запаха я не выявил.

Переводя с медицинского на человеческий: пока живём. Дня через два эта лотерея закончилась бы известно чем, но сегодня шансы были пока на моей стороне.

— Ножом задели? — спросил я, промакивая края смоченным в тёплой воде лоскутом. Каждое касание отдавалось в зубы.

— Тебя-то? — сосед хмыкнул. — Знамо дело. Ты под стеной лежал, когда тебя приволокли, весь в кровище. Башку тебе замотали да плечо. Думали, не жилец!

Я промыл рану. Всё, как положено: сперва тёплой кипячёной водой, чистым лоскутом, идя от раны наружу, к здоровой коже, ничего внутрь не заталкивая.

Затем я стиснул зубы и плеснул на воспалённые края из плошки. Мир на секунду померк от оглушительной рези. Я со свистом втянул воздух, сжав кулак так, что ногти впились в ладонь, но дело было сделано — спирт из хлебного вина убил заразу, до которой смог добраться.

Мёртвых тканей по краям почти нет, ковырять было незачем. Зашивать такую рану сейчас тоже нельзя: вместе с краями можно запереть внутри грязь и воспаление. Следовало оставить свободный отток, но саму рану защитить. Я накрыл её сложенным в несколько слоёв холстом и закрепил повязку вокруг плеча, не затягивая и оставив узел в стороне от раны.

Старую повязку я двумя пальцами отложил подальше и придавил соломой, чтобы никому не пришло в голову пустить её по второму кругу.

Заодно размотал и тряпицу на голове — под ней и вправду был только неглубокий порез, уже подсыхающий по краям. На голову тоже положил чистый холст, что явно не понравилось наблюдателю — он бы тратиться не стал.

Мужик в фартуке следил за моими руками, не отрываясь. Где-то на середине перевязки он перестал комментировать. Это, как я понял позже, было у него высшей формой уважения.

— Ловко вяжешь, — признал он, когда я затянул узел зубами и здоровой рукой. — Не туго и держится. И воду, вишь, тёплую… А вином-то как плеснул, ажно меня проняло. А тряпица моя чем тебе не угодила? Она завсегда была.

— Ей ты гнилого тёр, — я кивнул через избу на соседа с жёлтым бедром. — А после гнилого той же тряпкой чистую рану протирать никак нельзя. Гниль с неё переходит. С рук тоже. Потому гнилых отдельно обихаживай и мой руки после них.

Просто мыть руки маловато, но пока я этого объяснять не стал. Однако даже этого хватит, чтобы сократить количество заражённых.

Он посмотрел на тряпку в бадейке с глубоким подозрением, как на предавшего товарища.

— Скажешь тоже. Гниль, она от дурной крови идёт, всякому известно.

— Известно, — согласился я. Спорить с медицинской картиной мира образца чёрт знает какого века сразу после смерти было выше моих сил. — А ты всё одно попробуй. Неделю мой руки да тряпки меняй, сам увидишь, у кого раны чище.

— Хм, — сказал он и почесал бороду.

И тут прозвучал вопрос, которого я ждал и боялся.

— А ты отколь такой учёный взялся? — мужик прищурился. — Обучен лекарству, что ли? Откуда?

Изба вокруг словно подобралась. Сосед с перевязанной ногой перестал жевать соломинку. Ещё пара голов повернулась в нашу сторону: развлечений тут было немного, и я, похоже, шёл главным номером программы.

Я взял паузу, будто от слабости, и опустился обратно на солому. Слабость, к слову, изображать почти не пришлось.

Думай, Вася. Думай!

Кругом антисанитария и разговоры про дурную кровь. Мужики в холщине, говорят на русском, но с вывертом, половина слов будто из словаря Даля. Это очень глубокое прошлое, и точнее я пока не скажу. Спрашивать в лоб, какой нынче год и кто на троне, равносильно объявлению: гляньте, православные, у меня от удара по голове мозги вытекли. За такое в лучшем случае засмеют. Про худший случай в тёмные времена я тоже кое-что читал.

И объяснять им про микробов бесполезно вдвойне. В моём мире это знает каждый школьник. В этом мире за такие рассказы можно доболтаться до таких вопросов, на которые у меня хороших ответов просто не было. Еще вдруг и сумасшедшим посчитают. Или того хуже — церковь решит, что я одержим.

Значит, нужна легенда. Простая, скучная и желательно непроверяемая.

— Дед у меня был, — сказал я, глядя в потолок. — Костоправ. Я при нём мальцом состоял, воду грел, тряпки держал. Чего запомнил, то запомнил.

Помолчал и собравшись с мыслями, я добавил к уже сказанному:

— А боле ничего не помню ничего. Как по голове получил, так половина памяти отшибло. Имя своё, и то не сразу скажу.

Последнее, между прочим, было чистой правдой.

— Во-о-он чего, — протянул мужик в фартуке, делая вид, что разом понял всё происходящее. — Костоправов внук. То-то я гляжу, руки помнят, а сам дурной. Голова! — он с уважением постучал себя пальцем по лбу, показывая то ли на мою учёность, то ли на моё увечье. — Про то, что имя забыл, не изволь волноваться. Это бывает, это сколько хочешь. У нас в роте одному по темечку прикладом досталось, так он опосля две недели кукарекал. Ничего, отошёл. Токмо на кур с тех пор смотреть не может.

Сосед слева заржал и тут же охнул, схватившись за ногу.

— Хех, не то слово, — я решил ковать, пока горячо. — А не скажешь, где это мы?

— А ты чтоль не помнишь? — брови у него полезли вверх.

— Головой же приложило, вот и позабыл.

— Ну дела, — он присел рядом на корточки, бадейка встала на солому. — Отступаем мы, умник. Из-под Гродна на Березину. Карл, уж такой, на нас пошёл! Пришёл чёртов швед на нашу землю! Войне опять быть. Ничего, царь-батюшка соберётся да накостыляет ему.

— А царь это…

— И это забыл⁈ — он всплеснул руками, едва не зацепив бадейку. — Во тебя приложило! Царь наш Пётр, кто ж ещё!

— Царь? Не император?

— Тоже выдал! «Иймпиратор»! — он покатал чудное слово во рту и сплюнул. — Слово-то какое! Царь-батюшка наш, родной, и весь сказ.

Внутри у меня уже сложился ответ, но проверить его было жизненно необходимо.

— А Полтавы ещё не было?

— Полтавы? — он наморщил лоб. — А это что?

Вот теперь всё. Теперь всё стало ясно.

— Городок такой, — сказал я. — Неважно. Бредится ещё, видать.

— Ну, лежи, внук, —