Исповедь дьявола - Софи Баунт
– Что-то я не заметила мышей, – удивляется она. Не знаю, чему больше: самим мышам или тому, что я прервала ее душераздирающее признание этой глупостью. Стелла все же реагирует спокойно: – Хорошо, я… разберусь, а ты спускайся к Вальтеру, он ждет.
Стелла в непривычном смятении закрывает за собой дверь. Я хватаю пальто и кофту под кроватью, а потом бегу в ванную комнату, влетаю туда и сразу врезаюсь в грудь Виктора.
– Она едва тебя не поймала! – восклицаю я, натягивая кофту на его голову. – Ты должен уйти, срочно!
Виктор не особо шевелится, смотрит на меня, моргая.
– Кто такой Вальтер? – настойчиво спрашивает он.
– Объясню завтра, идет? – умоляю я, заставляя его надеть эту гребаную кофту и пальто, точно маленького ребенка. – А сейчас исчезни. Пожалуйста! Иначе тебя поймают. Давай встретимся в моем доме в лесу. Завтра. Буду ждать тебя там в шесть вечера, ладно?
– Ева, мы можем сбежать прямо сейчас, если ты все решила, – говорит он, целуя мою ладонь, пока я застегиваю пуговицу на его пальто.
– Нет, я… уходи, пожалуйста, это не лучшее время. Меня ждут. Если сию минуту я исчезну, за нами отправят людей вдогонку, но если я покажу, что готова снова служить «Затмению», Вальтер потеряет бдительность, и шансы на побег значительно вырастут. Так что жди меня. Поговорим обо всем завтра.
– Звучит логично, но… вдруг они что-то с тобой сделают? Я не могу оставить тебя. Сама сказала, что они знают, как контролировать твою вторую личность.
– Нет выбора. Я должна явиться, раз Вальтер здесь.
– Зачем? – кипит Виктор и сжимает мою руку в своей. – Идем со мной. Пожалуйста!
– Это моя жизнь, – менторским тоном напоминаю я. – И, прежде чем сбежать, я хочу поговорить с Вальтером. Он был мне отцом, Виктор.
– Ты уж определись: любишь ты его или ненавидишь.
– Одно другому не мешает.
– Тогда не рассказывай мне сказки о плане побега, ты не для этого хочешь пойти к своему Вальтеру на встречу.
Не помню, чтобы видела Виктора до того суровым. Он расстроен моим решением и смотрит то ли с обидой, то ли с чувством, что сию минуту я его предаю. Вновь выбираю тайное общество, а не его.
Это не так.
Все куда проще: убегать от Вальтера Метревели нельзя, это бессмысленно, он станет искать меня с утроенной силой, узнав, что я утекла из-под носа.
– Одно другому не мешает, – повторяю я раздраженно.
– Ты хочешь спросить его о веществе, – догадывается Виктор. – Хочешь заглянуть в глаза человека, который уничтожил твою память, и спросить, как он мог это сделать, но, Ева… это плохо закончится. Не надо. Психопаты не раскаиваются в грехах. Не совершай ошибку.
– Он не психопат, – вздыхаю я. – В этом и проблема. Уходи, Виктор. Я тебя умоляю.
Виктор поджимает губы, помогает мне застегнуть оставшиеся пуговицы на его пальто и отправляется отодвигать шкаф, за которым скрыт тайный ход. Ванная разделена на две комнаты, в одной душ, а в другой туалет и полки с уходовыми принадлежностями. За шкафом имеется выдвижная стена, откуда Виктор и прибыл в спальню.
Перед тем как покинуть меня, следователь возвращается и сжимает в ладонях мое лицо, выговаривая:
– Мы – единственное, за что стоит бороться. Не забывай об этом, Змейка, – произносит он на прощание, целует меня в щеку, а затем исполняет мою просьбу: исчезает.
Я смотрю в черную пустоту потайного хода, слушая шуршание шагов Виктора. Когда шаги затихают совсем, я бормочу:
– Тебя невозможно забыть.
***
Мерзкая дверь никак не желает поддаваться моей недюжинной силе – сам себя не похвалишь, никто не похвалит, – скрипит, но не открывается, хотя я на тысячу процентов уверен, что пробрался на первый этаж именно через этот поганый ход. Тройку раз я бьюсь головой о стену, слушая глухой звук, – точно здесь, – а потом достаю из кармана свои каракули с картой резиденции. Возможно, есть другой путь на улицу? Стоит проверить.
Не знаю, почему эту гребаную дверь заклинило, но торчать у нее вечно нельзя, могут поймать; да и чувствовать себя мухой, бьющейся о стекло, – не особо приятное ощущение. Я бы хотел избавиться от подобного «удовольствия» как можно скорее, пока местная королева улья не вонзила мне в задницу свое жало.
Я подсвечиваю зарисовку карты экраном телефона, когда вдруг замечаю какое-то движение рядом.
Пальцы сами касаются пистолета за поясом, но ровно в тот же миг – меня всего парализует. Полноценно обхватить ствол, несмотря на всю мою боевую сноровку, я не успеваю.
Затылок целует что-то твердое.
Судя по звуку взведения курка, это, конечно, не самый худший твердый предмет, который мог коснуться моей головы, но далеко и не самый чудесный, знаете ли.
– Здравствуй, Виктор, – звучит знакомый хрипловатый голос.
Моя память выводит на экран очень-очень старые воспоминания, – с запахом побелки, буфета и аэрозольной краски, которой я разрисовывал стены за школой, – странно яркие воспоминания о бледном ботанике. Они не сочетаются со взрослой версией этого парня, не ассимилируются с тем гневно дышащим безумцем, вонзившем мне в череп дуло.
Однако давно забытый трепет пробегает по моим жилам при звуке его голоса. Этот человек был катализатором моей жалости к себе. Я ненавидел его. А он – меня. Прошло больше десяти лет, но мы по-прежнему друг друга терпеть не можем, хотя все поводы для презрения – лютый вздор.
– А я так любил твой девчачий певучий голосок, Глеб, – сладко протягиваю я, – увы, ты его прокурил. Грустно, моя снежная принцесса, очень грустно.
Удар!
Прямо между лопаток…
Глеб резко воткнул свой локоть мне в позвоночник, и я пошатнулся, но устоял на ногах, хотя услышал хруст костей.
– Эй! У меня и так протрузии в верхнем отделе! – возмущаюсь я. – Выставлю тебе счет за моего мануального терапевта, истерички кусок.
– Единственный счет, который ты можешь мне выставить, – за свои похороны, – отвечает голос не менее ледяной, чем цвет волос его хозяина. – Я с радостью их организую.
– А там будут танцоры фламенко? – воодушевляюсь я, а потом кривляюсь: – Я на меньшее не согласен.
– Заткнись, – отвечает Глеб серьезным тоном.
– Я бы и рад, да не люблю неловкие минуты молчания, а ты пока не объяснил, на хрена украл