Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин

Синицын был у него первым. Раньше Кольки. Раньше санитара. Встал на колени. Разрезал штанину ножом. Посмотрел. Наложил жгут. Ремнём. Своим.

Колька смотрел. Руки у Синицына не дрожали.

Мишина унесли.

Синицын стоял у распоротого ЗИСа. Смотрел на него. Потом пошёл к Захару. Сел на подножку. Достал из кармана папиросы. Хотел закурить.

Не смог.

Руки дрожали. Теперь. После. Так, что спичка ломалась. Одна. Вторая.

Колька сел рядом. Чиркнул своей. Дал прикурить.

Синицын затянулся. Посмотрел на свои руки. Спрятал их в карманы шинели.

— Простите, — сказал он.

— За что?

— Руки.

— У всех в первый раз, — сказал Колька. — У меня тоже.

— У вас тоже?

Колька подумал. Про первый день. Про мотоциклистов в деревне. Про то, как сидел потом за рулём полуторки и смотрел на свои руки.

— Тоже, — сказал он.

Синицын курил. Молчал.

— Крестовину я найду, — сказал он наконец. — Завтра. На полуторке. Я видел, где.

Крестовину он нашёл. Целую. С полуторки с немецким номером. Колька поставил её на Захара вечером, и Синицын лежал рядом, под машиной, и подавал ключи. Не советовал. Подавал.

Лукич пришёл к ним с канистрой.

Немецкой. Плоской, с тремя ручками, с крестом на боку. Поставил у колеса.

— Масло, — сказал Лукич. — Зимнее. Немецкое. Хорошее. Жидкое на морозе. Не на учёте. — Он покосился на Синицына. — Нашёл.

Синицын выглянул из-под Захара. Посмотрел на канистру. На Лукича. На Кольку.

Колька ждал. Что скажет командир. Командир, который пишет. Которому положено спросить, откуда, почему не сдано трофейщикам, почему не оформлено.

Синицын посмотрел на канистру ещё раз.

— Я тут новенький, — сказал он. — Я ещё не всё вижу.

И полез обратно под Захара.

Лукич стоял. Смотрел на сапоги Синицына, торчащие из-под машины. Потом на Кольку.

Колька пожал плечами.

— Ишь ты, — сказал Лукич. Тихо. — Новенький. Не всё видит. — Он покачал головой. — Где они таких берут, Батя? Опять очкарика прислали. Только без очков.

Пленные пошли на девятый день.

Колонны. Сначала маленькие, по десять, по двадцать. Потом больше. Шли по дороге навстречу роте. На восток. В плен.

Румын в ноябре Колька помнил. Тех, в бараньих шапках. Те шли устало. Эти шли иначе.

Эти шли, как ходят мертвецы в той жизни, в кино. Медленно. Шатаясь. Опустив головы. В шинелях, поверх которых было намотано всё. Одеяла. Женские платки, цветастые, с бахромой. Мешки. Куски брезента. На головах пилотки, поверх пилоток платки, поверх платков ещё что-то. На ногах сапоги, а поверх сапог солома, обмотанная тряпками. Лица чёрные. Обмороженные. Щёки в струпьях. Носы белые. Глаза.

Глаза Колька видел, когда колонна шла мимо Захара. Пустые. Не злые. Не испуганные. Пустые.

Конвоиров было двое на сотню. Конвоиры шли сбоку, с винтовками, в полушубках, и смотрели на пленных без интереса. Пленные не бежали. Некуда было бежать. Кругом была степь. Белая. До горизонта.

Учёт стоял у кухни. Привязанный. Жевал.

Колонна дошла до кухни. И передние увидели Учёта.

Колонна шарахнулась.

Вся. Разом. Как стадо. Передние встали, задние наткнулись на них, кто-то упал. Кто-то закричал. По-немецки. Слово Колька не понял. Потом понял. Повторяли. Показывали руками.

— Камель! Камель!

Учёт посмотрел на колонну. Сверху. Пожевал. Вытянул шею. Понюхал воздух.

Колонна шарахнулась ещё раз. Обошла кухню. Широко. По снегу. По целине. Подальше от верблюда.

Лукич стоял у кухни с половником. Смотрел на это.

— Не кусается он! — крикнул он вдогонку. — Чего шарахаетесь? Плюётся только!

Колонна шла дальше. Оглядываясь.

— Боятся, — сказал Стёпка. Он стоял у Учёта. Держал верёвку. — Батя. Они Учёта боятся.

— Боятся.

— Они танков не боялись. А Учёта боятся.

Колька подумал.

— Танки они знали, — сказал он. — А Учёта не знали. Не ждали.

Стёпка посмотрел на колонну. На спины в платках. На солому на сапогах.

— Мы их тоже не ждали, — сказал он. — А они пришли.

Он погладил Учёта по шее.

— Пусть боятся, — сказал Стёпка.

Мальчишка шёл в конце колонны.

Третьей колонны. Или четвёртой. Колька не считал. Колонны шли весь день. Рота стояла у дороги, ждала, пока пройдут, чтобы ехать дальше.

Мальчишка отстал. Шёл один, шагов на двадцать позади. В шинели. Немецкой. Серой. Огромной. Шинель была ему до пят. Рукава подвёрнуты. Голова замотана платком. Лицо из-под платка. Детское. Худое. Безбровое. Лет шестнадцать. Может, семнадцать. Как Стёпка. Чуть старше.

Он шёл и смотрел на кухню. На котёл. На дым из трубы.

Остановился. Напротив кухни. Напротив Захара. Стоял. Смотрел на дым.

Конвоир обернулся. Крикнул: «Шнель! Давай!» Мальчишка не пошёл. Стоял.

Колька сидел на подножке. Ел. Хлеб. Свой. Пайку. Полбуханки. С кипятком.

Мальчишка смотрел на хлеб.

Колька смотрел на мальчишку.

Он подумал про Вязьму. Про октябрь сорок первого. Про колонны наших, которые шли так же. На запад. В плен. В шинелях. С пустыми глазами. Про баб в деревнях, которые выходили к дороге и совали хлеб. Картошку. Что было. Немцы отгоняли. Бабы совали.

Он не думал, что это правильно. Не думал, что неправильно. Не думал, что жалко. Мальчишка был немец. Мальчишка пришёл сюда сам. С винтовкой. На Волгу. Стёпкина мать лежала под яблоней.

Колька встал. Подошёл. Протянул хлеб.

Мальчишка посмотрел на хлеб. Потом на Кольку. Не взял.

Колька сунул хлеб ему в руки. В рукавицы. Рукавицы были вязаные. Женские. С узором.

Мальчишка взял. Посмотрел. Прижал к груди. Под шинель. Не ел. Прижал.

Сказал что-то. Тихо. «Данке», наверное. Колька не расслышал.

Повернулся. Пошёл. За колонной. Быстро. Почти бегом. Оглянулся один раз.

Колька вернулся к подножке. Сел.

Кравчук сидел рядом. Смотрел.

— Свій хліб віддав, — сказал Кравчук.

— Свой.

— Нащо?

Колька подумал. Долго.

— Так, — сказал он.

Кравчук посмотрел на него. Кивнул. Как будто это был ответ. Отломил от своей пайки половину. Протянул Кольке.

Колька взял.

Стёпка стоял у Учёта. Смотрел вслед мальчишке. Потом на Кольку. Ничего не сказал.

Вечером, у костра, Стёпка спросил.

— Батя. Ты зачем ему хлеб дал?

— Так.

— Он же немец.

— Немец.

— Он, может, у нас стрелял. На Тракторном.

— Может.

Стёпка смотрел в огонь.

— Я бы не дал, — сказал он.

— Знаю, — сказал Колька. — И