Все сначала! - Сириус Дрейк
Снял браслет. Повертел, проверил на себе и снова надел обратно.
Прибор пикнул и выдал то же самое.
— Это что вообще такое, — произнёс врач, ни к кому особо не обращаясь.
Структура каналов — обычная. Объём — начальный, студенческий почти. Но что-то ещё было. Отдельно от всего. Прибор его видел, но не знал, куда отнести, и просто моргал, как растерянный. Моргал и Ползунов, но дело от этого дальше не двигалось.
Доктор постоял над койкой с браслетом в руках, потом вышел в коридор и вызвал контакт на телефоне с говорящим названием «Главный, мать его».
Трубку взяли после четвёртого гудка. Голос сонный, но без претензий — привык.
— Дубов слушает.
— Андрей Витальевич, Прыгунов. Поступление. Молодой, без сознания, травмы не критичные. Бровь рассечена, ребро сломанно. Но у него показатели силы…
— Что с ними?
— Не читаются нормально, — признался Прыгунов. — Вроде всё стандартно, начальный уровень. Но рядом ещё что-то есть. Прибор видит, классифицировать не может. Без стихии, без цвета. Просто висит и пищит. Выдает пиктограмму нарушения резерва. Я вам уже отправил результаты на коммуникатор.
Дубов помолчал немного.
— Как фамилия пациента?
Прыгунов глянул в планшет.
— Хрусталев. Иван. Восемнадцать лет.
— Родственники?
— Сейчас… — он пролистал карточку. — Есть пометка. Дед — Рубинштейн Фома Харитонович.
В трубке стало тихо. Не просто пауза, а такая тишина, когда человек на том конце резко перестал дышать.
— Повтори, — сказал Стеблев.
— Рубинштейн. Фома Харитонович.
Ещё секунда тишины.
— Семён Олегович, слушай меня. Ничего не трогай. Травмы стабилизируй, бровь зашей, ребро зафиксируй. К показателям силы — не прикасайся. Вообще. Я еду.
— Андрей Витальевич, половина второго ночи, я мог бы просто…
— Я уже еду, — и сбросил.
Прыгунов задумчиво глянул на телефон, потом на окно, за которым окончательно стемнело.
— Впрочем… Все как всегда, — произнес он и направился в палату, буркнув на ходу: — Неведома херня…
Пациент лежал как лежал. Дышал ровно. Мокрые волосы на лбу, кровь в уголке губы засохла, синяк под глазом набухает потихоньку. Обычный парень, которого хорошо отделали.
Прыгунов сел на табурет, положил планшет с историей болезни на колено и уставился на него.
«Главный врач. Едет. В половине второго ночи. Из-за восемнадцатилетнего пацана с трещиной в ребре.» — пронеслось в голове.
Он перевёл взгляд на кольцо. Потом на лицо пациента. Потом снова на кольцо.
— Ну и кто ты такой, — спросил Прыгунов у тишины палаты, — что главный вот так бегает?
Пациент молчал.
В палате повисла тишина, нарушаемая только не ритмичным постукиванием капель о подоконник.
Глава 19
Потолок.
Белый, ровный, без единой трещины. Даже Австралии из водяного пятна нет. Скука.
Я лежал и пялился вверх, пытаясь понять, где я и почему все тело ноет так, словно по мне проехал каток. Потом каток сдал назад и проехал еще раз. Для верности.
В нос бил запах хлорки и чего-то лекарственного.
— Больница, — прохрипел я. — Опять.
Повернул голову. Ребра тут же отозвались тупой болью, напоминая, что с ними обошлись не очень вежливо. Рядом с кроватью, на пластиковом стуле, сидел мужчина в белом халате и что-то писал в планшете. Лет пятьдесят, усталое лицо, мешки под глазами.
— О, — произнес он, заметив мое шевеление. — Очнулся. Как самочувствие?
— Как будто я подрался с каменной стеной.
— Технически, так и было, — кивнул врач. — Ребро. Трещина. Бровь зашили, два шва. Гематомы по всему корпусу. Жить будешь.
— Спасибо. А вы…
— Прыгунов Семен Семенович, — представился он. — Дежурный врач. А ты у нас, значит, Хрусталев.
— Он самый.
Врач покосился на мою правую руку. Точнее, на кольцо. Золотой ободок с цифрой «100» тускло поблескивал в свете лампы.
— Поздравляю, что ли, — буркнул он. — Хотя не знаю, с чем тут поздравлять. Ты у меня за смену третий из сотни. Первые два, правда, лет десять назад были, но осадочек остался.
В этот момент дверь палаты открылась и внутрь вошел еще один мужчина. Высокий, седой, в халате, наброшенном поверх дорогого костюма. Вид у него был человека, которого подняли посреди ночи, и который очень старается делать вид, что это его совершенно не бесит.
— Андрей Витальевич, — кивнул ему Прыгунов и поднялся. — Пациент очнулся.
— Вижу, — кивнул седой и подошел к кровати. — Хрусталев Иван?
— Да, а вы…
— Дубов. Главный врач, — произнес он и, не спрашивая, взял мое запястье. Пальцы легли на пульс, а взгляд мужчины стал сосредоточенным, словно он не пульс щупал, а сейф вскрывал.
Я покосился на Прыгунова. Тот стоял у стены со скрещенными руками и наблюдал за начальством с выражением человека, который уже ничему не удивляется, но все равно удивляется.
— Скажите, — произнес Дубов, не отпуская руку. — Головокружения? Носовые кровотечения? Провалы в памяти?
— Эм… Нет. Только все болит.
— Жар внутри? Ощущение, что тесно? Как будто внутри что-то не помещается?
Я нахмурился.
— Нет. А должно?
— Нет-нет, — легко улыбнулся Дубов и отпустил руку. — Стандартный опрос. Отдыхайте, молодой человек. Утром выпишем.
Он развернулся и вышел. Прыгунов проводил его взглядом, затем посмотрел на меня.
— Стандартный опрос, — повторил он и хмыкнул. — Ну-ну.
— А что не так?
— Ничего, — пожал плечами врач. — Просто главный последний раз приезжал ночью в отделение, когда у нас трубу прорвало. Пять лет назад. Спи давай, чемпион.
Коридор больницы.
Дубов дошел до конца коридора, свернул к лестнице и достал телефон. Набрал номер по памяти, не из контактов.
Гудок. Второй.
— Слушаю, — раздался в трубке скрипучий старческий голос.
— Фома Харитонович? Дубов беспокоит.
— О-о-о, Андрюша! — голос тут же потеплел. — Сколько лет! Как твоя язва?
— Спасибо вашей микстуре, забыл про нее. Фома Харитонович, у меня тут ваш внук лежит.
Пауза. Короткая, но Дубов ее заметил.
— Живой?
— Живой. Ребро, бровь, синяки. Но я не поэтому звоню.
— А почему?
Дубов оглянулся на пустой коридор и понизил голос.
— Браслет показал… странное. Основные каналы стандартные, объем начальный. Но рядом что-то еще. Прибор классифицировать не может. Висит отдельным контуром и фонит. Я такую картину видел один раз в жизни. Восемнадцать лет назад. Вы понимаете, о чем я.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Дубов слышал, как на том конце что-то мерно тикает.
— Данные из системы удали, — наконец произнес старик. Голос был другой. Без дурашливости, ровный и тяжелый, как чугунная плита. — Совсем. Браслет твой сглючил, бывает. В карту пиши стандарт.
— Фома Харитонович, я обязан…
— Андрюша, — мягко перебил старик. — Ты помнишь, кому ты обязан тем, что твоя дочь ходит?
Дубов прикрыл глаза.
— Помню.
— Вот и славненько. Утром заеду за обормотом. Сырников