Все сначала! - Сириус Дрейк

— Не надо сырников, — вздохнул главврач.

— Зря. Сырники — это стабильность, — ответил старик и сбросил вызов.

Утром дед явился в палату с пакетом одежды и термосом.

Выглядел он… подозрительно прилично. Чистая рубашка. Причесанный. Даже ботинки вместо сланцев.

— Ты на похороны собрался? — спросил я, натягивая футболку и шипя от боли в ребрах.

— Почему сразу на похороны?

— Ты причесался. Ты причесываешься только на похороны и в полицию.

— Я, между прочим, встречал внука-героя из больницы! — возмутился дед и сунул мне термос. — На. Кофе. Как ты любишь.

— Пять ложек сахара?

— Обижаешь. Шесть. У тебя ребро, тебе нужны силы.

Мы вышли из больницы. Дед поймал такси, погрузил меня на заднее сиденье, как хрустальную вазу, и всю дорогу до дома болтал о ерунде. Про соседа Петровича, который купил мангал и теперь весь двор в дыму. Про то, что зефир подорожал на четыре рубля и это заговор. Про новую серию «Самурая-бизнесмена», которую он посмотрел без меня, скотина такая.

И ни слова про больницу. Ни слова про врача. Ни слова про кольцо.

А я слишком хорошо знал деда, чтобы не понять: когда он так старательно болтает ни о чем — значит, есть что-то, о чем он старательно молчит.

— Дед.

— М?

— Тот главврач. Ночью. Он тебя знает?

— Меня все знают, — пожал плечами дед, глядя в окно. — Я величина.

— Дед.

— Ваня, — он повернулся и посмотрел на меня. Спокойно так посмотрел. — Ты выиграл кольцо. Ты в сотне. Радуйся. Остальное — потом.

— Что «остальное»?

— Потом, — отрезал дед и снова уставился в окно.

Таксист покосился на нас в зеркало, но ничего не сказал. Мудрый человек.

Через два дня я пришел в универ.

Зря.

Нет, серьезно, надо было брать академ и уезжать в тайгу. К медведям. Медведи хотя бы не пялятся.

Я вошел в холл главного корпуса, и разговоры стихли. Вот прямо волной, от входа и до лестницы. Сотни глаз уставились на меня, и я нутром почувствовал, как взгляды липнут к правой руке.

Кольцо я, разумеется, повернул гравировкой внутрь. Как Ольга. Помогло это примерно никак.

— Это он, — раздался шепот справа.

— Тот самый?

— Первокурсник в сотне! Такого вообще не бывает!

— Говорят, он сотого голыми руками задушил!

— Дура, не задушил, а высосал! У него техника запретная!

— А я слышала, он вообще из этих… из проклятых…

Я натянул на лицо морду кирпичом и пошел к лестнице. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. Даже удобно, если подумать. Раньше приходилось проталкиваться.

На третьем этаже меня перехватили Наталья со Степаном.

— Хрусталев! — Наталья подскочила с горящими глазами. — Это правда⁈

— Что именно?

— Все! Кольцо! Бой! Питер!

— Смотря что рассказывают, — осторожно ответил я.

— Что ты вызвал сотого, победил его за десять секунд, а потом полчаса дрался с восемью претендентами в горящем баре! — выпалила она.

Я моргнул.

— Ну… Бар действительно горел, — признал я.

— Я так и знала! — взвизгнула Наталья.

— Сюр какой-то, — буркнул Степан, разглядывая меня. — Ты же с нами в группе отбросов. Малый объем, слабый контроль. Как?

— Долгая история, — вздохнул я. — Пошли на пару, а? Опоздаем.

— Тебе-то что, — хмыкнул Степан, пристраиваясь рядом. — Кто сотому номеру прогул поставит?

— Профессор Гурвич, — мрачно ответила Наталья. — Он в прошлом году самому Казанцеву незачет влепил, а у того брат в сотне.

— Кстати, о Казанцеве… — Степан огляделся. — Он тебя утром искал.

Прекрасно. Только Эдика мне для полного счастья и не хватало.

Пара по теории стихийных потоков шла своим чередом. Гурвич, сухонький старичок с указкой, чертил на доске схемы и бубнил про градиенты. Я честно записывал, стараясь не обращать внимания на то, что половина аудитории смотрит не на доску, а на меня.

И тут дверь распахнулась.

С грохотом. С ноги.

На пороге стоял парень лет двадцати пяти. Кожаная куртка, армейские ботинки, наглая ухмылка и шрам через бровь. Он обвел аудиторию взглядом и остановился на мне.

— Хрусталев! — рявкнул он на всю аудиторию. — Я Грач! Я вызываю тебя на бой за сотое кольцо!

Тишина.

Сто человек медленно повернули головы от него ко мне. Потом обратно к нему. Потом опять ко мне. Гурвич застыл у доски с поднятой указкой.

Я тяжело вздохнул.

— Ты видишь, что у нас пара? — спросил я.

— И что? — набычился Грач.

— И то. Я занят. Учусь.

— Ты обязан принять вызов! Регламент сотни, статья…

— Статья четырнадцать, пункт два, — раздался от двери спокойный женский голос. — Обладатель кольца обязан принять вызов в течение семи дней с момента его подачи. О времени и месте боя стороны договариваются. Врываться на занятия регламент не требует.

В дверях стояла Ольга. Скрестив руки на груди, она разглядывала Грача, как таракана на белой скатерти.

Грач обернулся, увидел ее, и наглости в нем резко поубавилось. Видимо, узнал.

— Я… Ну, я просто…

— Ты просто выйдешь отсюда, — ласково произнесла Ольга, — извинишься перед профессором и подождешь перемены в коридоре. Или я найду статью и для тебя.

Грач сглотнул, покосился на меня, буркнул «извините» куда-то в сторону доски и вышел.

— Продолжайте, Аркадий Наумович, — кивнула Ольга Гурвичу и поманила меня пальцем. — Хрусталев. На два слова.

— У меня пара… — начал я.

— Хрусталев!

— Уже иду.

Аудитория проводила меня таким взглядом, что я почти слышал, как вечером в общаге будут пересказывать: «А потом пришла сама Свиридова и увела его! Лично! Говорю тебе, у них там…»

В коридоре Ольга прислонилась к подоконнику и несколько секунд молча меня разглядывала. Швы на брови, желтеющий синяк под глазом, перевязанные ребра под футболкой.

— Ну? — наконец спросила она.

— Что «ну»?

— Я жду.

— Чего?

— Сам знаешь чего.

Я вздохнул.

— Ты предупреждала.

— Я предупреждала! — с чувством произнесла Ольга и закатила глаза. — Господи, какое же приятное ощущение. Нет, серьезно, Хрусталев, ты хоть понимаешь, что натворил? Студент. Первый курс. В сотне. Такого не было никогда. Вообще никогда, понимаешь? Совет сотни второй день на ушах. Департамент составляет запросы. Журналисты штурмуют пресс-службу. А виновник всего этого сидит на паре и конспектирует градиенты!

— А что мне делать? — пожал я плечами. — Я студент. Студенты учатся.

Ольга открыла рот. Закрыла. Потерла переносицу.

— Знаешь, что самое ужасное? — устало произнесла она. — Что формально ты прав. И этим ты сломал всем мозг.

— Я старался.

— А этот, — она кивнула на дверь, за которой маячил Грач, — только первый. Ты понимаешь, что теперь так будет постоянно? Волков продержался два месяца и семь боев. У тебя будет хуже. Ты