Выбери меня! или Двойное счастье после развода - Елена Амеличева

Я подошла к окну в последний раз. Сад уже почти вернул себе пристойный вид. Только примятые розы под окном выдавали, что еще недавно здесь происходило нечто историческое. На дорожке лежал обрывок светло-розовой ленты. Доказательство. Улика. Памятник. Я мысленно пожелала, чтобы ветер унес ее прямо к ногам самой болтливой кухарки.

Кривые Пни. Ну что ж. Название было чудовищное. Перспектива туманная. И, подозреваю, именно поэтому впереди наконец замаячило что-то живое.

Я медленно улыбнулась собственному отражению в стекле.

- Посмотрим, Казель, - тихо сказала, пришурившись. - Кто из нас первым поймет, что ты совершил ошибку. Ты или я.

Но если честно, ответ был мне уже известен.

Сборы в ссылку оказались занятием на редкость душеспасительным. Я всем сердцем советую женщинам, которых внезапно решили унизить, не падать в кресло и не бледнеть у окна. Это устаревшая, слабая и совершенно экономически невыгодная модель поведения. Гораздо полезнее взять пустую шкатулку, список совместно нажитого имущества и пройтись по дому с выражением лица человека, который пришел не страдать, а проводить инвентаризацию в аду.

Именно так я и поступила.

Для начала села посреди гардеробной, подозвала Лиссу, велела принести большие дорожные сундуки, три пустых ящика, мешочек для драгоценностей – самый объемный, ножницы, маленький перочинный нож и, на всякий случай, бутылку кваса. Не пить. Для настроения.

- Миледи, - робко спросила Лисса, глядя на разложенные передо мной инструменты. - А ножницы зачем?

- Для справедливости, - ответила я.

Это был честный ответ. Просто не полный.

Глава 9 Начнем

Я начала с бумаг. Их всегда нужно спасать первыми. Любовь может сгореть, мужья скакать в окна, любовницы бегать по садам, но документы - это хребет цивилизации. Я собрала письма матери, долговые расписки, записи по северным поставкам, копии договоров, список арендных земель и три пухлых тетради, в которых много лет подряд аккуратно фиксировала все семейные доходы, расходы и особенно те суммы, которые Казель с выражением вдохновенного идиота называл "незначительными пустяками". Пустяки в нашем браке обычно стоили как маленькое поместье или два очень приличных скандала.

Потом я открыла его гардероб. О, какое это было чувство. Ровные ряды сюртуков, жилетов, камзолов, сорочек и дорожных комплектов смотрели на меня с той безупречной мужской невинностью, какая бывает только у вещей, купленных на приданое жены и носимых с убежденностью, что это и есть природное право красивого дракона. Все было тщательно развешано, надушено, рассортировано. Слева темные ткани. Справа светлые. Внизу сапоги. На верхней полке коробки с перчатками. И среди всего этого великолепия стояла я, женщина, которую только что попытались заменить на Мими.

Нет уж. Некоторые ткани не обязаны переживать предательство без последствий.

Я выбрала три пары его лучших брюк. Те самые, в которых он любил появляться перед послами, ужинать с видом усталого властителя и сидеть, раскинув ноги, как будто весь мир был создан исключительно ради удобства его бедер. Полюбовалась минуту. Потом взяла ножницы.

Лисса ахнула.

- Миледи!

- Тише, - сказала я. - Я работаю с наследием.

Первый надрез между штанин получился удивительно удовлетворительным. Ткань разошлась мягко, послушно, почти благодарно. Я вырезала аккуратное отверстие сердечком, отступила на шаг, оценила результат и испытала тот редкий миг внутренней гармонии, который не всякому дается при жизни.

- Вот, - сказала я. - Теперь в них будет больше правды.

Лисса зажала рот обеими руками, но ее плечи уже ходили ходуном.

- Следующие две, - распорядилась я. - На всякий случай. Вдруг он решит, что это случайность, злой рок или происки моли с художественным вкусом.

Вторая пара пострадала еще сильнее. Третья, признаюсь, вышла почти декоративной. Там я позволила себе творческий порыв и сделала прорези более изящными. В конце концов, даже месть должна быть эстетичной.

- А теперь рубашки, - сказала я.

Казель обожал дорогие пуговицы. Особенно с перламутром, серебряными ободками и мелкими зачарованными камешками, которые должны были подчеркивать статус, родовитость и то печальное обстоятельство, что иногда мужчина выглядит как сокровищница, а ведет себя как амбарный кот. Я сняла с вешалки его любимую белую рубашку и принялась методично срезать пуговицы.

Чик.

Чик.

Чик.

Они сыпались мне в ладонь маленьким дорогим дождем.

- А что, - заметила я, - по закону половина этого моя.

Я взвесила горсть в руке. Пуговицы приятно холодили кожу. Потом задумалась.

- Хотя почему половина?

Лисса смотрела на меня, как на женщину, которой вот-вот откроется великая истина. И она открылась.

- Мне же положено возмещение за моральный ущерб, - сказала я вслух.

Лисса чуть не села мимо стула от восторга. А я довольно кивнула самой себе и ссыпала все пуговки в шкатулку. Небольшую, аккуратную, отделанную бархатом и размером почти со шкаф. Когда женщина много лет жила при большом доме и не доверяла ни мужу, ни его родне, у нее неизбежно появляется правильная система хранения ценностей.

Туда же отправились серебряные запонки, булавки для галстука, несколько драконьих пряжек, агатовая печатка и маленькая золотая цепочка, которая однажды была подарена мне, но каким-то мистическим образом перекочевала в его ящик. Мистика, как правило, очень боится свидетелей и быстро исчезает, если рядом кто-то есть.

Затем я перешла к главному. Семейные украшения. О, вот тут я работала уже с настоящим вдохновением. На верхней полке в кладовой за гардеробной стоял большой ларец из темного дерева, окованный серебром, с защитным плетением от воров и одной особенно мерзкой охранной искрой, которая шипела на всех, кроме меня. Потому что угадайте, кто в этом доме следил, чтобы магические контуры обновлялись вовремя? Не Мими, уж точно. У той максимум хватило бы магии правильно накрасить ресницы.

Я приложила ладонь к замку. Искра недовольно треснула, узнала меня и стихла. Крышка откинулась. Внутри лежал весь накопленный блеск нашего рода. Диадемы, ожерелья, серьги, браслеты, броши, тяжелые старинные цепи, тонкие наборы для приемов, фамильные камни, драконьи гребни для волос, кольца, которые надевали на помолвки, крестины, похороны и иные официальные формы семейного лицемерия. Все это мерцало, переливалось и смотрело на меня с тем безмолвным достоинством, которым наделены только драгоценности и старые портреты.

- Ну здравствуйте, мои хорошие, - сказала я. - Переезжаем.

- Все? - пискнула Лисса.

Я повернулась к ней с самым невинным видом.

- Лисса, девочка моя, если муж изменяет жене в супружеской постели, он автоматически теряет моральное право на блеск. Это общеизвестно.

Она сглотнула и принялась помогать мне