Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Говорил я, по-моему, минуты четыре и говорил связно.

Круглов выслушал, ничего не записав.

— Первое. — Он загнул палец, и загибал он их дальше по одному, до третьего. — Семена деньгами у меня не купите. Семенная помощь идёт натурой и не по нашей линии; вам в район, и не ко мне. Я вам сейчас скажу, к кому, а вы запишете.

Я записал.

— Второе. Новых денег хозяйству, у которого семь кварталов просрочки, отделение не даст. Ни на весну, ни на что другое. Это не моё нежелание, Егор Кузьмич. Это порядок, и порядок правильный, потому что деньги, которые я вам дам, я возьму у тех, кто платит.

— Понимаю.

Он повернулся к Клавдии Никитичне и спросил у неё, кто вносил майский платёж пятьдесят второго года и по какому распоряжению; спросил ровно, как спрашивают у человека, который обязан знать, и я в эту секунду сообразил, что за всю дорогу ни разу не спросил её, знает ли она это дело.

— Не знаю, — сказала она. — Я приняла книги в пятьдесят первом, а кредитное дело у нас в правлении не хранится. Оно у вас. Я вам могу подтвердить наш остаток и наши записи по кассе. Про ваши распоряжения я не скажу ничего.

— Правильно, — сказал Круглов. — Обыкновенно в этом месте начинают вспоминать.

— Не уверен. — Круглов вынул третий лист.

Позже, когда я имел с этим человеком дела уже не первый год, я знал про него, что он никогда не повышает голоса и никогда не говорит «к сожалению». Он вообще не пользовался словами, которые смягчают, и поначалу это принимали за сухость, а на деле это была самая честная манера из всех, какие мне попадались в учреждениях: он не притворялся, что ему жаль, и не притворялся, что от него что-то зависит сверх написанного.

Это был акт приёмки от октября сорок девятого года, и в нём описывалась постройка, под которую выданы деньги. Он прочитал вслух, ровно, без выражения, как читают текст, читанный уже много раз:

— «Двор скотный, рубленый, на сто двадцать голов, длиной шестьдесят два метра, крытый соломой по стропилам в два ряда, с двумя воротами, с настилом».

Он положил лист лицом ко мне.

— Вот на это выданы деньги. Не вообще колхозу. На это. Теперь скажите мне сами, что там сейчас.

Я мог сказать по-разному. Я мог сказать, что кровля требует восстановления. Я мог сказать, что в январе хозяйство оказалось в тяжёлом положении с кормами и вынуждено было пойти на временную меру. Я, между прочим, всё это про себя проговорил и даже успел выбрать порядок слов.

— Крыши нет. Разобрали до стропил пятнадцатого января. Солому скормили коровам. Разбирали своими руками, по решению прежнего правления, и я тогда в колхозе не работал, но говорю не для того, чтобы сослаться.

В комнате стало слышно печь за стеной.

Клавдия Никитична за всё это время не открыла ни одной книги. Она сидела с ними под полушубком, и книги эти были не аргумент, а имущество: их надо было довезти сухими, положить на стол, если попросят, и увезти обратно. Просить у неё цифру мне было незачем: ту единственную цифру, которая здесь что-нибудь значила, только что прочитал вслух хозяин папки, и совпадала она с нашей до рубля.

Он помолчал, а потом сделал то, что я не ждал и о которой после думал больше, чем обо всём остальном разговоре: развязал вторую тесёмку, отогнул половину папки и вынул оттуда лист, лежавший где-то в середине, — вынул не наугад, а сразу, как вынимают из книги закладку.

— Прочтите. Только вслух.

Это было заявление, писанное от руки, в две страницы, от двадцатого марта пятьдесят первого года, за подписью прежнего председателя.

В нём говорилось, что хозяйство просит отделение рассмотреть возможность отсрочки платежей в связи с тяжёлым положением по кормам и семенам; что колхоз при первой возможности приступит к восстановлению кровли скотного двора; что план по льну составляет тридцать шесть гектаров и является основной денежной статьёй; и что колхоз обязуется возобновить платежи с текущего года.

Я дочитал до конца и положил лист на стол.

Четыре года назад чужой человек, которого я в глаза не видел и которого в Кулигах поминают не иначе как с прибавкой, сидел на этом же стуле и говорил ровно то, что за десять минут до этого сказал я, — теми же словами, в том же порядке, с тем же льном и с той же крышей, — и разница между нами двумя, если она вообще была, состояла в одном: я в это верил.

— Вот отчего я ничего не записываю, пока вы говорите. Я это уже записал. В пятьдесят первом.

— И что мне теперь говорить?

— Ничего не говорить. Сделать и позвать смотреть.

— Спасибо. Теперь по существу.

— Третье, — сказал он и загнул третий палец. — Из чего вы собираетесь платить? Не в будущем году вообще, а конкретно. Назовите статьи, и я запишу их со слов, и мы с вами к ним вернёмся.

Тут я оказался готов, потому что это была единственная часть разговора, к которой человек с моей головой мог подготовиться заранее, и потому что за три недели я эти статьи пересчитывал по вечерам столько раз, что мог называть их с закрытыми глазами: тридцать шесть гектаров льна по годовому плану, который в хозяйстве стоит с прошлой осени и от которого никто отказываться не собирается; молоко от шестидесяти четырёх коров, если ферма доживёт до травы; картофель; кузница, если её затопить, и мелкие услуги по соседям.

Круглов записал все четыре, и записал не в дело, а на отдельном листке, и, дописав, поставил рядом с каждой статьёй пустую клетку.

— Осенью вернёмся, — сказал он. — Проверять я буду по результату. Обещания у меня и так записаны. Про лён вы мне сейчас говорите тридцать шесть гектаров. Осенью я спрошу, сколько сдали и по какому номеру.

И вот тут я в первый раз понял, чем это учреждение отличается от всех, где я бывал раньше. В мастерской человека слушают, пока он говорит про железо, и он