Рука на Стекле - Джон Гришэм

Ребёнок стёр рисунок ногой. Не весь. Оставил крестик. Поднял голову. Посмотрел на Сандру. Не на глаза. На руки — пальцы, сжатые в замок. Будто искал что-то. Нашёл. Или не нашёл. Его взгляд опустел. Увидел — и перестал искать.

Он встал. Пошёл обратно к поляне. Босиком. Не обернулся. Мох под его ногами почти не издал звука.

Сандра осталась сидеть на коряге. Смотрела на песок, на стёртый круг. На крестик, который он оставил. Там, где лес сгущался. Там, где не было тропы.

Она запомнила.

Лиз стояла у своей палатки, когда ребёнок прошёл мимо. Она смотрела на его ноги. Грязные. Босые. Корка земли между пальцами, как у того, кто идёт не первый день и не собирается останавливаться.

Она зашла в палатку. Вышла с рюкзаком. Не большим. Достаточным, чтобы идти три дня. Или четыре. Или столько, сколько понадобится, чтобы лес кончился.

— Я пойду, — сказала она.

Никто не ответил. Анна сидела у своей палатки, тонкая игла в руке, нитка на запястье. Не подняла головы. Марта стояла у ручья, пальцы в воде. Мэтью смотрел на чайник. Холодный.

— Ты слышишь? — Лиз говорила с Мэтью. С его спиной. С его сгорбленными плечами.

— Слышу.

— Я пойду по реке. Река выведет. Любая река куда-то ведёт.

— Река течёт в лес, — сказал Мэтью. По-прежнему не оборачиваясь. — Я проверял.

— Ты проверял не с той стороны.

Он повернулся. Посмотрел на неё. На рюкзак, на руки, сжатые в кулаки, как будто она уже держала что-то и не хотела отпускать. Или как будто хотела ударить.

— Иди, — сказал он. — Если хочешь.

Лиз развернулась. Пошла. Быстро. Не оглядываясь. Анна подняла голову, когда она проходила мимо. Игла замерла в воздухе. Нитка натянулась, тонкая, почти невидимая. Анна не сказала ни слова. Смотрела, как Лиз входит между стволами, как её куртка мелькает серым пятном и исчезает.

— Она вернётся, — сказала Анна. Тихо. Не Мэтью. Себе.

Мэтью не ответил. Взял кружку. Налил чай. Поставил на пень. Пар поднялся и растаял в сером воздухе.

Лиз шла.

Считала шаги. Сбилась на двухстах. Начала заново. Сбилась на четырёхстах. Перестала считать. Лес не менялся. Сосны. Ели. Берёзы с ободранной корой, белые, как кости, которые обглодали. Река сужалась. Не расширялась. Сужалась. Становилась тоньше, тише, как голос, который осип и скоро замолкнет.

Она шла три часа. Или четыре. Солнца не было. Свет не менялся. Серый, ровный, без теней. Она не могла определить время. Только ноги болели. И рюкзак давил на плечи. И река не выводила.

Там, где деревья должны были расступиться, где должен был быть просвет, дорога, поле, что угодно, — стволы стояли вплотную. Стена. Не стена. Частокол. Без щелей. Без просветов. Между ними — темнота, густая, как смола.

Лиз остановилась. Посмотрела на свои руки. Грязь под ногтями. Тёмная, жирная, с кусочками коры. Она не помнила, когда испачкалась. Не помнила, что копала. Но она копала. Пальцы ныли. Под ногтями — земля. Не просто земля. Глубокая. Та, что пахнет корнями и гнилью. Та, что бывает, когда копаешь не сверху, а вглубь.

Она повернулась. Пошла обратно.

Вышла на поляну. Три часа спустя. Или два. Она не знала. Руки в грязи. Куртка в царапинах. Глаза пустые, но сухие. Не истерика. Не слёзы.

Мэтью сидел у пня. Кружка в руках. Холодная. Он смотрел на неё, но не пил. Когда Лиз остановилась в трёх шагах, он поднял голову.

— Вернулась, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Ты уже приходила.

Лиз замерла. Рюкзак всё ещё на плечах. Она не сняла его. Как будто не верила, что вернулась. Как будто если рюкзак на месте, она всё ещё идёт.

— Что?

— Ты уже приходила. Два часа назад.

Она смотрела на него. На лицо, на руки, на кружку, которую он держал и не пил.

— Я не приходила, — сказала она. — Я только что ушла.

— Это уже второй раз.

Лиз молчала. Секунду. Две. Три. Её руки дрожали. Грязь осыпалась на колени, тёмными хлопьями.

— Второй, — повторила она. Тихо. Подтверждение. Внутри щёлкнуло. Не память. Хуже. Отсутствие памяти. Пустое место там, где должен быть путь.

— Ты сидел здесь, — сказала она. — Откуда ты знаешь?

— Ты оставляешь следы. Когда возвращаешься.

Он кивнул на землю. Лиз посмотрела. У входа в палатку. Дорожка. Примятая. Отпечатки ботинок. Её ботинок. Два слоя. Может, три. Она не помнила первый раз. Не помнила, как выходила. Не помнила, как возвращалась. Помнила только этот. Последний.

Лиз сняла рюкзак. Медленно. Положила на землю. Села.

Смотрела на свои руки, на грязь. На отпечатки, которые оставила и не помнила.

— Ты знал, — сказала она. — Ты знал, что я не дойду.

— Я знал.

— Почему не сказал?

Мэтью поставил кружку на пень. Посмотрел на неё. На Лиз, на её руки, на грязь, которая въелась в кожу и не отмоется.

— Ты должна была увидеть сама.

Лиз смотрела на него. Долго. Глаза сухие. Не злые. Не истеричные.

— Я не дойду, — сказала она.

— Я знаю.

Она кивнула. Один раз. Встала. Пошла к своей палатке. Брезент качнулся и затих.

Мэтью сидел у пня. Смотрел на её следы. Два слоя. Может, три. Завтра будет четыре. Или пять. Или она перестанет ходить. Он не знал, что хуже.

Ночь легла на поляну, как мокрая ткань. Костёр догорел до углей. Красных, тлеющих, с редкими искрами, которые гасли, не долетев до веток. Никто не зажёг его снова.

Сандра сидела у входа в свою палатку. Не спала. Смотрела на поляну. На пень. На кружки. На палатку К., пустую. Вход приоткрыт. Как всегда. Как будто кто-то только что вышел. Или только что войдёт.

Она слышала, как Лиз дышит. Часто. Неровно. Потом дыхание стало ровнее. Потом затихло.

Тишина.

Сандра подняла голову. Посмотрела на палатку К. На тёмный брезент. На приоткрытую дверь. На ладонь. Внутри — темнота. Ничего не видно.

Но она слышала.

Звук. Сухой. Короткий. Как игла входит в брезент. Тк. Одно касание. Не скрежет. Не шорох. Точка.

Сандра не встала. Не пошла. Сидела. Смотрела на палатку К., на тёмный проём. Ждала. Считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Звук не повторился.

Но она знала, что слышала. Или хотела слышать. Или боялась, что слышала. Три варианта. И ни один не