Рука на Стекле - Джон Гришэм

Она не пошла.

Чайник остывал. Металл щёлкал где-то в темноте. Дважды. Тишина.

Сандра смотрела на палатку К. На приоткрытую дверь. На ладонь.

И не пошла.

Лиз проснулась от того, что потолок был не тот.

Брезент над головой — серый, в подтёках, тёмная жилка шва наискосок. Она знала этот шов. Видела его сто двадцать дней подряд. Только не сверху. Не из своей палатки.

Она лежала в палатке Мэтью.

Спальник под спиной сбит в комок, у входа — пустая кружка, эмалированная, с облупившейся краской. Его кружка. Лиз села. Руки чистые. Под ногтями грязь — тёмная, въевшаяся, та самая, что не отмывается. Она помнила грязь. Помнила, как копала. Где — нет. Зачем — нет.

Вылезла. Свет был ровный, мёртвый, ни тени, ни направления. Берёза у ручья стояла ближе, чем вчера. Лиз моргнула, посмотрела снова. На месте.

Мэтью стоял у плиты. Чайник холодный. Он не ставил его. Стоял, опустив плечи, пальцы согнуты — держали форму ручки, которой не было.

— Ты спала здесь, — сказал он, не обернувшись.

— Я знаю.

— Третий раз.

Лиз замерла. Ногти впились в ладони.

— Я сплю в своей палатке.

— Нет.

— Я легла в своей.

— Ты легла в своей. Проснулась здесь. Три ночи подряд.

Она хотела сказать, что он врёт. Что она помнит, как легла, как закрыла глаза, как видела сон. Но сон не помнился. Помнилось только: открыла глаза — потолок не тот. Три раза. Промежуток она не помнила. Как шла. Как ложилась.

— Я не помню, — сказала она.

— Я знаю.

Лиз подошла к костру, села на корточки. Руки дрожали. Она сжала их в замок, положила на колени. Грязь под ногтями. Чужая палатка. Чужая кружка у входа.

— Сколько мы здесь? — спросила Анна.

Она вышла из-за своей палатки. Игла в пальцах, нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит. Говорила ровно, без интонации. Как спрашивают, который час.

Мэтью повернулся.

— Сто семнадцать.

— Я считала сто девятнадцать, — сказала Сандра. Она сидела у пня. Не пересчитывала кружки. Это было внове. Она всегда пересчитывала.

— Сто пятнадцать, — сказала Марта.

Все посмотрели на неё. Она сидела у ручья, кружка в руках. Не пила.

— Я считала дни по глоткам, — сказала Марта. — У меня сто пятнадцать.

Четыре числа. Сто семнадцать. Сто девятнадцать. Сто двадцать — Лиз знала своё, но не сказала. Сто пятнадцать. Четыре человека. Четыре счёта. Мэтью не считал. Никто не ошибался. Каждый считал честно.

— Лес не отпускает, — сказала Лиз.

Мэтью не ответил.

— Ты знаешь.

— Знаю.

— Я ходила.

— Знаю.

— Ты не ходил на север.

Он посмотрел на неё. Секунду. Две.

— На север возвращаешься через три часа, — сказал он. — На юг через два. Я проверял. Шесть часов на восток. Шесть на запад. Возвращаешься.

— Откуда ты знаешь про север? — спросила Сандра.

— Я не ходил на север.

— Тогда откуда знаешь, что через три часа?

Мэтью молчал. Его пальцы разжались и сжались снова. Он не знал, откуда знает. Знал — и всё. Как знают, что камень тяжёлый, не поднимая его.

— Восток и запад не существуют, — сказала Анна.

Все повернулись к ней. Она не подняла глаз. Смотрела на иглу.

— Я шла на запад. Четыре часа. Вернулась к палатке К. С другой стороны. Как будто обошла круг. Но я шла прямо. Я знаю, что шла прямо.

Тишина. Вода в ручье текла. Не шумела. Текла.

— Мы не можем уйти, — сказала Сандра.

— Мы не пробовали по-настоящему, — сказала Лиз.

— Мы пробовали. Каждый пробовал. Мы не можем.

— Тогда что?

Сандра не ответила. Посмотрела на кружки, на пень, на пустое место рядом с кружкой К. Потом на лес. На серую стену стволов, которая не двигалась и не пропускала.

— Ждём, — сказала она.

— Чего?

Сандра посмотрела на неё. Пусто. Без злости, без усталости.

— Не знаю.

Ребёнок сидел у ручья.

Никто не заметил, когда он пришёл. Он был там — на коряге, ноги в воде, палка в руках. Босой. Куртка мешком. Красная нитка на запястье — три витка, узел. Сандра видела узел каждое утро. Каждый раз узнавала. Каждый раз молчала.

Он опустил палку в воду. Поднял. Опустил. Капли собирались на конце. Падали. Одна. Вторая. Пауза. Третья.

Потом он вытащил палку. Провёл по мокрому песку у берега — там, где земля была тёмной, податливой.

Круг. Неровный. С разрывом на северо-востоке.

Точка внутри. Не в центре. Смещённая влево.

Вторая точка. Справа.

Крестик. Маленький. Чёткий. Там, где за кругом, у самого леса. Где стволы смыкались в стену. Где не было тропы.

Сандра подошла. Встала в двух шагах. Смотрела.

— Что это?

Ребёнок не ответил. Не поднял головы. Провёл палку от крестика. За пределы круга. Линия. Длинная. Уходила за край рисунка. За песок. В воздух. В никуда.

Выход.

Он не стёр.

Сандра смотрела на линию. На крестик. На круг. Ребёнок встал. Опустил палку. Пошёл к поляне. Не обернулся.

— Он показал, — сказала Сандра.

Мэтью подошёл. Посмотрел на песок. На круг. На линию. На крестик.

— Показал что?

— Выход.

— Это рисунок на песке.

— Это выход. Он показал, куда идти.

Мэтью смотрел на линию. Крестик. То место, где стволы смыкались. Где не было тропы. Где он никогда не ходил.

— Мы не знаем, что там, — сказал он.

— Мы не знаем, что здесь, — сказала Сандра.

Никто не двигался.

Лиз подошла. Посмотрела на рисунок. Крестик у края. Линия уходила за круг.

— Я иду, — сказала она.

Марта встала от ручья. Кружку оставила на камне. Вода в ней качнулась.

— Я иду.

Анна подняла голову от иглы. Посмотрела на лес. Серая стена. То место, куда вела линия.

— Я тоже.

Мэтью стоял. Смотрел на песок. Точка внутри круга. Не в центре. Смещённая. Как будто кто-то сидел не там, где положено. Там, куда его посадили.

Он посмотрел на женщин. Четыре пары глаз. Смотрели. Ждали. Не его разрешения. Его присутствия.

— Идём, — сказал он.

Ребёнка на поляне не было. Он ушёл. Когда — никто не видел. Только следы на мху. Босые. Маленькие. Свежие. Вели от ручья к краю