Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Фар у роты было двадцать две, не считая одной разбитой, и все они ударили в просеку разом, и толпа в свете остановилась так, как останавливается на дороге заяц, которого ночью поймали фарой, и Колька дал очередь не по толпе, а по самоходке, по смотровым щелям, и самоходка встала и начала поворачиваться всем корпусом, нащупывая свет, и выстрелила, и выстрел пришёлся в левый край подковы.
В тот самый край, где стоял ЗИС Сидоренко.
ЗИС вспыхнул сразу, как вспыхивают на войне только деревянные кабины, и на фоне огня Колька увидел чёрную фигуру, которая выкатилась из-под машины, горящая на плечах, и покатилась по траве, и встала, и не побежала назад, а поползла вперёд, вдоль подковы, с чем-то в руке. Через минуту под самоходкой рванула связка гранат, и она больше не поворачивалась.
Дальше было недолго. Стёпка подавал, Колька бил по просеке короткими, по три, Равиль бил справа из овражка, из своей коляски, и фары горели, и немцы в просеке не видели, сколько на поляне машин, и сколько людей, и не стоит ли за машинами целый полк, и от этого незнания начали отходить обратно в лес, сначала задние, потом все. А когда совсем рассвело, с дороги подошли два танка и рота автоматчиков, и из леса начали выходить немцы с поднятыми руками, и шли потом час или больше, и Лукич пробовал их считать, и сбился.
Сидоренко сидел на пне у своего догорающего ЗИСа, в обгорелой гимнастёрке, без бровей, и смотрел, как он горит, с лицом человека, который сидит на похоронах дальнего родственника и не знает, сколько нужно горевать.
— Четвёртый, — сказал он, когда Колька подошёл. — Четвёртый, Батя.
— Живой?
— Живой, — сказал Сидоренко и потрогал то место, где раньше были брови. — А машины опять нет.
Лукич подошёл тоже, постоял над Сидоренко, посмотрел на горящий ЗИС, на его руки, на его брови, вернее, на то, что от них осталось, и сказал то, что уже говорил однажды на Волге, теми же словами, только теперь с настоящей нежностью:
— Ты, Сидоренко, у меня единственный человек, который всегда на учёте. А машины под тобой не держатся. — Он помолчал. — Ну и пусть не держатся. Машины мне дадут.
Синицын стоял посреди поляны с пустой ракетницей в опущенной руке и смотрел, как из леса выходят пленные, и лицо у него было не победное, а растерянное, как у человека, который слишком долго держал в руках тяжёлое стекло и только сейчас поставил его в раму. Колька подошёл к нему и постоял рядом.
— Я вас не спросил, — сказал Синицын, не поворачиваясь. — Заметили?
— Заметил.
— Я думал, что спрошу. А потом подумал, что вы и так скажете, если надо. — Он посмотрел на ракетницу и сунул её в кобуру, и покраснел, как всегда, до ушей. — Спасибо за фары, Бирюков.
— Это не мне, — сказал Колька. — Это Рудакову. У Калача он придумал. А я только запомнил.
Бобруйск взяли двадцать девятого, к утру, и взяли другие, пехота и соседний корпус, а рота въехала в город к полудню, когда стреляли уже только где-то на окраинах, у реки, и то редко, как достреливают последние патроны из старой ленты, чтобы не везти их с собой. Город горел. Горели склады, которые немцы подожгли сами, и дома, которые загорелись от складов, и крепость над Березиной стояла в дыму, красная, старая, толстостенная, и на её валу уже ходили наши.
На одной из улиц, недалеко от центра, рота встала, пропуская встречную колонну пленных, и Колька заглушил Захара и вышел. Прямо перед Захаром стоял дом, от которого осталась одна стена, торцевая, кирпичная, в два этажа, и стена эта была когда-то оштукатурена и побелена, и на ней даже осталась, над первым этажом, полоса белой штукатурки с аршин шириной, чистая, ничем не тронутая, словно её нарочно сохранили для чего-то.
Колька посмотрел на эту полосу и вспомнил сорок первый, лето, дорогу к Днепру, переправу, и зенитчика с перевязанным плечом, сердитого, пыльного, который сбил своего единственного юнкерса из счетверённого максима и сел на подножку, и сказал, ни к кому не обращаясь: «С Бобруйска. С самого Бобруйска я его ждал», и заплакал. Вспомнил опушку, воронку у сгоревшей машины и медальон, который он сам завинчивал, с бумажкой, заполненной крупно и решительно, почти прорванной карандашом: «Кочетков Иван Фомич. Бобруйск».
С тех пор было три года, и ни разу за эти три года Колька не был так близко от того места, откуда пришёл Кочетков, и ни разу не думал, что будет. А теперь он стоял в Бобруйске, на улице, которой не знал имени, перед стеной, которую, может быть, Кочетков видел каждый день, а может быть, не видел никогда, и это было всё равно.
Он сунул руку в левый нагрудный карман и достал огрызок мела. Тот самый, из Стёпкиной коробки, который Валя сломала пополам у торфяной речки, стёртый теперь уже до половины на Захаровой дверце. Валя сказала ему: в Берлине сам не пиши, жди. Но это был не Берлин, и это была не его фамилия.
До полосы штукатурки было высоко, и Колька подогнал Захара к самой стене, влез на капот, как лез на него на Дону Лукич с кумачом, и встал во весь рост, и стал писать. Писал крупно, печатными буквами, нажимая так, что мел крошился, и не замечал, что на тротуаре сзади него собирается рота: Стёпка, Равиль, Сазонов с царапиной на лбу, Сидоренко без бровей, Синицын и Лукич, который первый понял, что он пишет, и снял ушанку, хотя была не ушанка, а пилотка, и никто его не поправил.
«КОЧЕТКОВ И. Ф. ДОЕХАЛ».
Он слез с капота и посмотрел снизу. Буквы вышли неровные, «Д» съехало вниз, потому что капот под ногами прогибался, но читалось издалека, и с улицы, и с перекрёстка, и даже, наверное, с той стороны улицы, где шли пленные, и некоторые из них оборачивались и смотрели на белые буквы, не понимая.
— Это кто, Батя? — спросил Стёпка тихо.
— Зенитчик, — сказал Колька. — В сорок первом, на Днепре. Он отсюда. Он с самого Бобруйска