Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

— А если я не хочу проходить вашу точку?

Пауза.

— Обычный маршрут временно недоступен.

Максим посмотрел на фуры впереди, на мокрую после ночного дождя дорогу, на знак поворота, на телефон. Внутри поднялась злость. Нормальная, рабочая злость, за которую он даже был благодарен. Злость проще страха. Злость даёт ощущение, что ты ещё субъект, а не пакет с мясом, который несут по транспортеру.

— Я не буду сворачивать.

Он проехал поворот.

Навигатор молчал ровно три секунды. Потом экран мигнул, карта задрожала, как плохо настроенный телевизор, и впереди, прямо на трассе, показалась пробка. Не просто пробка — стена. Фуры, легковушки, аварийки, люди на обочине, дым, полицейская машина поперёк полосы. Всё возникло так быстро, будто его подгрузили из другой реальности. Максим ударил по тормозам. Старая «семёрка» завиляла, но удержалась. Позади кто-то длинно просигналил, зло и обречённо.

Он остановился в хвосте пробки. Впереди ничего не двигалось. По встречной тоже стояли. Две женщины вышли из машины и курили у отбойника, прикрывая огонёк ладонями. Мужчина в спортивных штанах заглядывал под капот своей иномарки с таким видом, будто надеялся обнаружить там не двигатель, а причину всех своих неудач. Из фуры слез водитель, крупный, лысый, в шлёпанцах на носки, и пошёл вперёд, покачиваясь. На спине у него было написано: «ЖИВУ КАК ЕДУ». Максим подумал, что это, возможно, самая страшная автобиография в мире.

Телефон пикнул.

Перерасчёт маршрута невозможен. Вернитесь к контрольной точке.

— Да пошла ты, — сказал Максим.

Навигатор вежливо промолчал.

Он включил аварийку, вырулил на обочину и постоял так пару минут, ненавидя себя, навигатор, пробку, лысого дальнобойщика, ритуальный микроавтобус, мать, которая могла бы болеть как-нибудь в другое время, Артёма, который позвонил именно тогда, когда он не смог взять, Риту, которая была права чаще, чем это позволительно одному человеку, и Москву, которая уже осталась позади, но всё ещё держала его за внутренний воротник.

Потом развернулся.

Поворот направо принял его с видом старого знакомого, который заранее знал, что ты приползёшь. Дорога была узкой, потрескавшейся, с кустами по бокам и лужами в ямах. Через двести метров исчезла разметка. Через километр пропали встречные машины. Через два стало тихо так, что мотор «семёрки» показался слишком громким, почти неприличным. Максим ехал медленно, потому что дорога будто специально подсовывала ему под колёса то выбоину, то корень, то кусок старого кирпича. Слева тянулось поле, серо-жёлтое, с прошлогодней травой. Справа — лесополоса, в которой стояли голые берёзы, тонкие и злые, как люди в очереди к врачу.

Небо опустилось ниже. Не потемнело, а именно опустилось, навалилось на дорогу мутной серой крышкой. Радио зашипело, хотя было выключено. Максим покосился на панель. Из динамиков донёсся кусок старой песни, настолько слабый, что слова не разобрать. Потом снова тишина.

— Очень смешно, — сказал он.

Через несколько минут дорога сделала поворот, и впереди появился посёлок.

Сначала Максим увидел автобусную остановку. Бетонную, с облупившейся зелёной краской, с надписью «ЛЕНА ДУРА» и сердцем, проткнутым стрелой. Под сердцем кто-то другим почерком дописал: «Сама такая». Рядом стоял дорожный знак: Ничего Страшного. Чёрные буквы на белом фоне. Под ними — красная черта, будто населённый пункт уже заканчивался, не успев начаться. Знак был новенький, чистый, почти сияющий, как вставной зуб во рту бедняка.

Максим притормозил.

— Такого посёлка нет, — сказал он.

— Контрольная точка достигнута, — ответил навигатор.

— Я не спрашивал.

— Через триста метров поверните к магазину.

— Я не хочу в магазин.

— Рекомендуется остановка. Уровень сахара в крови снижен. Уровень раздражения повышен. Уровень отрицания критический.

Максим уставился на телефон.

— Ты ещё анализ мочи мне сделай.

— Данная функция недоступна.

Он не выдержал и хохотнул. Смех вышел короткий и злой, но всё равно смех. Это немного испугало его. Человек быстро привыкает к невозможному, если невозможное говорит с ним достаточно буднично. Вчера он бы бросил телефон в окно. Сегодня уже спорил с ним, как с хамоватой регистраторшей в поликлинике.

Посёлок выглядел так, будто его построили из остатков чужих неудач. Пять улиц, может, шесть. Дома низкие, покосившиеся, но не совсем мёртвые: где-то дым из трубы, где-то занавеска дёрнулась, где-то во дворе на верёвке висели спортивные штаны такого размера, что в них можно было спрятать среднюю депрессию. У одного дома стояла пластиковая горка без лестницы. У другого — ржавая ванна, в которой росли чахлые бархатцы. На лавочке возле забора сидели две бабки в одинаковых коричневых пальто и смотрели на машину Максима без любопытства, без удивления, без осуждения. С таким выражением смотрят на дождь, цену на яйца и нового участкового: ну появился, ну и что.

На центральной улице был магазин. Вывеска гласила: «ПРОДУКТЫ. ХОЗТОВАРЫ. ВСЁ НОРМАЛЬНО». Ниже мелким шрифтом: «Без возврата». Возле крыльца стоял облезлый автомат с игрушками, внутри которого лежали пластиковые кольца, динозавр без головы и одна маленькая машинка, синяя, очень похожая на его «семёрку». Рядом курил мужчина в ватнике. У него было лицо человека, который давно проиграл спор с собственной печенью, но продолжал подавать апелляцию. Он посмотрел на Максима, сплюнул и сказал:

— За хлебом?

— Что?

— Говорю, за хлебом? Все сначала за хлебом. Потом уже по обстоятельствам.

— Я просто остановился.

— Конечно, — сказал мужчина. — У нас все просто.

Он затянулся, закашлялся так сильно, что согнулся пополам, а потом выпрямился с видом победителя.

— Магазин работает? — спросил Максим, хотя это был глупый вопрос. Дверь была открыта, изнутри доносился звон холодильника и запах чего-то мучного.

— Работает, — сказал мужчина. — Тут всё работает. Даже то, что давно пора выключить.

— Вы местный?

— Нет, я тут декорация. Для атмосферы.

Максим хотел пройти мимо, но мужчина вдруг добавил:

— Ты машину не глуши.

— Почему?

— А вдруг не заведётся. Ничего страшного, конечно. Но неприятно.

Он улыбнулся, показав один золотой зуб и несколько обычных, уставших от соседства. Максим не ответил. Оставил машину заведённой и пошёл к магазину.

Внутри было тепло. Слишком тепло. Как в детстве у бабушек, которые считали, что если в комнате можно дышать, значит, форточку закрыли недостаточно плотно. Магазин был маленький, но набитый до потолка. Консервы, крупы, дешёвые сладости, батарейки, носки, шампунь «Крапива», свечки, пластиковые ведра, корм для кошек, три вида водки за стеклом, открытки «С юбилеем!» с розами, которые выглядели так, будто их рисовал человек, никогда не видевший ни роз, ни юбилея.