Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк
— Добрый день, — сказал Максим.
— Ничего страшного, — ответила она.
Он моргнул.
— Что?
— Говорю, ничего страшного. У нас так здороваются. Вы не местный, сразу видно.
— А если страшного правда ничего нет?
— Тогда тем более. Вода нужна?
— Почему вода?
— Потому что у вас лицо как у человека, который сейчас купит воду, сигареты и будет делать вид, что приехал случайно.
— Я не курю.
— Все не курят. Потом пачку берут на всякий случай. Вдруг жизнь длинная.
Она жевала семечки. Не выплёвывала шелуху, а куда-то ловко прятала её за щёку, как хомяк с налоговой тайной. На бейджике было написано: ЗОЯ. СТАЖ 17 ЛЕТ. НИЧЕГО СТРАШНОГО.
Максим взял бутылку воды из холодильника. Холодильник гудел, дрожал и пах мокрым электричеством. Ещё он взял вафли, потому что увидел их и вдруг вспомнил мамины посылки автобусом: варенье, носки, вафли, таблетки, бумажка с неровным «Максиму». Он не ел эти вафли. Они лежали в шкафу, черствели, потом Рита выбрасывала, а он злился: «Зачем ты трогаешь мои вещи?» Хотя это были не вещи. Это были мамины попытки дотянуться до него через сахар и муку.
— Двести сорок, — сказала Зоя, пробивая товар.
— Карта?
— Карта у вас там. — Она кивнула на телефон.
— В смысле?
— Ну маршрут ваш. Карта.
— Я про оплату.
— А. Оплата любая. Деньгами проще. Памятью дороже.
Максим посмотрел на неё.
— Вы все тут так разговариваете?
— Как?
— Как будто репетировали в кружке тревожной метафоры.
Зоя впервые улыбнулась. Улыбка у неё была быстрая, кривоватая, с золотой коронкой сбоку.
— Москва?
— Что Москва?
— Вы из Москвы. У вас там все думают, если человек сказал что-то не по инструкции, значит, он метафора.
— А вы кто?
— Продавец. Зоя. Разведена. Дочь в Краснодаре, не звонит, но сторис смотрит. Давление скачет, кот ссыт в тапки, участковый должен мне восемьсот рублей, потому что занял до получки и перевёлся. Ещё вопросы по символизму?
Максим замолчал. Вот так у неё получилось. Одной фразой сняла с себя весь туман и встала перед ним обычной женщиной в магазине с красными волосами, котом-подлецом и дочерью, которая лайкает чужие завтраки, но не набирает мать.
— Извините, — сказал он.
— Ничего страшного.
Теперь фраза прозвучала не как приветствие, а как приговор.
Максим приложил карту к терминалу. Терминал пискнул, но не так, как обычно. На экране кассы появилась строка: Вода — 80. Вафли — 160. Облегчение — 1.
— Что это? — спросил Максим.
— Где?
— Облегчение.
Зоя наклонилась к экрану. Прищурилась.
— А. Это акция.
— Какая ещё акция?
— Для проезжих. Первое облегчение почти бесплатно.
— Уберите.
— Уже пробилось.
— Сделайте возврат.
— На облегчение возврата нет.
Она сказала это так буднично, что Максиму стало холодно, несмотря на магазинную жару. Он посмотрел на чек, который медленно выползал из кассы. Бумажная змейка с цифрами. Зоя оторвала чек и протянула ему. На самом низу, под итогом, было напечатано мелко: Вы отказались от одного разговора. Списание подтверждено.
Максим почувствовал, как в груди что-то провалилось.
— Что это значит?
— А вы сами не знаете?
— Нет.
— Тогда ничего страшного.
Он сжал чек.
— Вы понимаете, что происходит?
Зоя перестала жевать. Это было заметно. До этого её лицо жило своей мелкой магазинной жизнью: семечки, касса, усталость, брови, насмешка. Теперь оно чуть застыло. Не испугалось. Скорее стало осторожнее.
— Происходит всегда одно и то же, — сказала она. — Люди едут мимо того, что им больно. Потом удивляются, что приехали не туда.
— Я еду к матери в больницу.
— Все куда-то едут.
— Она в реанимации.
— Ничего страшного.
Максим резко ударил ладонью по прилавку. Вафли подпрыгнули. Где-то на полке звякнули банки.
— Не говорите так.
Зоя посмотрела на его руку. Потом на него. И вдруг весь магазин стал тише. Даже холодильник будто перестал гудеть.
— А вы сами сколько раз так говорили? — спросила она.
Он хотел ответить сразу. Хотел сказать: никогда. Или: это другое. Или: вы меня не знаете. Но слова не пошли. Потому что знал. Конечно, знал. «Ничего страшного, мам, я потом заеду». «Ничего страшного, Рит, это просто работа». «Ничего страшного, Артём маленький, забудет». «Ничего страшного, отец сам был виноват». «Ничего страшного, Дрон выкрутится». «Ничего страшного, я просто не взял трубку».
Зоя снова начала жевать. Медленно.
— Вот видите, — сказала она. — Наш человек.
Максим взял воду, вафли и вышел на улицу. Воздух снаружи был сырой, холодный, и пах дымом. Мужчина в ватнике всё ещё курил у крыльца. Вроде та же сигарета, хотя прошло минут десять. Может, он курил одну бесконечную сигарету, как некоторые люди живут одну бесконечную обиду.
— Купил? — спросил он.
— Воду.
— Все сначала воду.
— А потом?
— Потом кто как. Кто водку. Кто верёвку. Кто открытку «С юбилеем», хотя ехал на похороны. У нас ассортимент гибкий.
Максим пошёл к машине.
— Ты чек не выкидывай, — сказал мужчина ему в спину.
— Почему?
— Пригодится. Когда будешь спорить, что ничего не было.
Максим остановился. Обернулся. Мужчина уже смотрел куда-то мимо него, на дорогу. По улице шла женщина с пустой коляской. Не катила быстро, не плакала, не выглядела безумной. Просто шла и качала пустую коляску, будто ребёнок внутри спал. Из одного дома донёсся смех. Из другого — кашель. На столбе висело объявление: ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. ОСОБЫХ ПРИМЕТ НЕТ. Ни фотографии, ни имени. Только эта фраза. Особых примет нет. Максим вдруг подумал, что если он пропадёт, про него можно будет написать так же.
Он сел в машину. Мотор всё ещё работал. Хорошо. Хоть что-то в этом месте не умерло от символизма. Он положил воду на пассажирское сиденье, вафли — рядом. Чек засунул в карман куртки, потом достал, посмотрел ещё раз. Надпись про отказ от разговора осталась. Не исчезла. Это почему-то было хуже.