Королевская кровь-14. Часть 2 - Ирина Владимировна Котова

Старик довольно захихикал. Его силуэт уселся на траву, скрестив ноги.

— А попить есть что у тебя, Владыка? — спросил он, пока Чет любовно утрамбовывал в лепешку побольше мяса, но нарезая его особенно мелко и тонко — судя по шамканью, толстое гость прожевать не сможет.

— А что желаешь? — с терпением к старости поинтересовался дракон, быстро нарезая на столике овощи и салат, перемешивая их, добавляя пряностей и соуса.

— Лимонаду бы, — жалостливо попросил старик.

Вокруг шумел радостный народ — уже потихоньку расходясь, чтобы не мешать Владыке завершить день с семьей. Чет увидел, как слуга двигается к столику, чтобы налить лимонаду.

— Нет, — горестно вздохнул старик, — пусть твоя красавица-жена нальет, Владыка. Не сочти за дерзость, но так она добра и милостива, что хочу я в этот день дважды счастливым быть, и из твоих рук, и из ее угощение принять.

Чет едва заметно нахмурился.

— Я налью, — поспешно проговорила Света, вставая. Марк спал у нее на плече, и она не стала его отдавать протянувшей руки маме — прошла к столику с ним, одной рукой налила из кувшина в высокий глиняный стакан лимонаду, одной рукой подала старику.

— Спасибо, Владычица, спасибо за благословение, — с неловкостью и стариковским умилением заговорил он, — спасибо!

И с таким удовольствием стал пить, что Четери расслабился. Света отошла, села на место. Дракон протянул старику вашерми, и тот принял, склонив голову.

— Благодарю, великий Владыка. Поешь со мной?

— Отчего же не поесть, — медленно проговорил Четери. — Конечно, поем. Сейчас, феби, только голову охлажу, а то… кажется мне всякое.

И он быстро-быстро опрокинул на голову ведро воды, а затем так же быстро нарезал мяса в лепешку и себе. И сел рядом со стариком, тоже скрестив ноги.

— День жаркий, вот и кажется, — многомудро высказался старик между укусами. Жевал он вполне бодро. — Ох и хороша вашерми у тебя, Владыка. Сам Красный бы не отказался такую вкусить, я уверен. Все ты хорошо делаешь, и городом правишь, и врага бьешь, и вашерми готовишь…

Чет ел и слушал велеречивое восхваление вполне в духе Песков. Народ, кланяясь Владыке, продолжал расходиться. Ушли слуги и тимавеш, и почти все драконы, и дворец затихал, а город, над которым пахло водой, зеленью, дымом и мясом, наоборот, наполнялся жизнью — будут и танцевать, и прыгать через костры, и на ярмарке торговать, и так до утра.

— А что же, — болтал старик, — говорят, и клинки свои ты в руки не берешь, Владыка? — он покачал головой, откусил кусок, прожевал, смачно облизал пальцы, с наслаждением. — Неужто правда?

— Кто говорит? — поинтересовался Четери. Был он спокоен, но словно в виски плеснуло раскаленным чем-то, и глаза заныли, так он внутренним зрением всматривался в старика — совершенно обычного старика со слабенькой уже витой, так, на десяток лет хватит, если вином не будет злоупотреблять.

— Да по всему городу говорят, Владыка, — укоризненно сообщил гость. — Разве ж в этом городе что-то скроешь? Так что, правду говорят?

— Правду, феби, — признался Четери, прожевывая вашерми, которая вдруг стала безвкусной.

От Светы он чувствовал тревогу — она даже приподнялась, чтобы отвлечь назойливого старика, но он покачал головой — не надо, не дело гостей в такой день выгонять, даже не очень вежливых.

— А если кто на дом твой нападет? — ахнул гость. — А если жену кто твою и ребятенка покрадет?

— Это ж кто такой смелый? — удивился Четери нехорошо.

— Прости, Владыка, — забормотал старик испуганно, и повеяло от него испугом, — прости, любопытство мое выше меня.

— Ты спрашивай, спрашивай, почтенный, — выдохнул дракон и куснул вашерми. Старик некоторое время жевал, и тянуло от него любопытством.

— Не возьмешь все же клинки? И для меня не возьмешь, порадовать старика? — умирающим голосом спросил гость. — Да вот хотя бы с ним бой выдержать, — и он кивнул туда, где стоял невозмутимый Юнеди, от которого тоже тянуло сдержанным беспокойством.

— Я уже сказал, феби, — уважительно ответил Чет. Виски запекло еще сильнее.

— А нехорошо в такой день гостям отказывать, — гость ладонью вытер рот, ладонь вытер о бороду, шумно допил лимонад.

Четери подождал, пока оставит старик стакан, сам доел вашерми и заметил:

— Нехорошо под чужой личиной в гости приходить, Мастер Мастеров.

Старик замолчал озадаченно. Чет смотрел на него — и тот засмеялся.

— Как узнал?

— Больно молодцевато мясо для беззубого ешь, — усмехнулся Чет, — да и слишком яркие чувства у тебя, у людей поглуше они.

Гость покачал головой. Оглядел замершую толпу.

— Вино у тебя тут есть? — спросил он голосом, в котором слышались громыхания. Сквозь темный облик его перед внутренним зрением Чета то тут, то там пробивались лучи жаркого огня — словно солнце трескалось и протуберанцы выбрасывало.

Владыка кивнул в сторону еще одного столика — и кувшин с него полетел к гостю, который с жадностью приник к нему — и пил, пока не выхлебал весь.

— Хороша вашерми у тебя, — он уже весь сиял, и облик его таял, менялся, превращаясь в фигуру пламенную, молодую, — и как хозяин ты хорош, Мастер. А вот как ученик мой плох. Не почтил меня боем, не взял клинок в руки. Думал я, хоть сегодня одумаешься, а ты вот что выдумал. Вставай и бери.

— Не возьму, Мастер, — почтительно проговорил Четери и склонил голову, хотя бухало в груди сердце и виски жгло невыносимо. — Какой из меня боец сейчас? Не порадую я тебя, опечалю.

— Вставай, — уже рявкнул Красный, мгновенно приходя в неистовство. — Хоть ты и брат мой, и должен я тебе, а хоронить себя не позволю!

— Не встану, Мастер, — тяжело ответил Четери. — Ты сам учил, что для воина стать нужна, и не выучиться тому, кто тяжел в ступне, кто негибок или медлителен мыслью, поэтому и мучить не стоит — пусть другим делом славу себе зарабатывают. Сам учил нас так. Я — калека, чему я научу тех, кто видит? Как может одноногий учить двуногих бегать? Как глухой может учить слышащих зверя выслеживать? Не жалей меня — видимо, у меня дальше другая стезя, Великий. Отпусти меня — я ведь верно служил тебе много лет.

— Отпустить? — заревело пламя и Чета вздернуло на ноги. Загорелась в руках бога огненная плеть. Где-то на периферии ахнула Света и родители, заплакал Марк. — Жалеть? Да я зол на тебя, мой брат