Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Два билета. В понедельник. Значит, все-таки Роман выполнил свою угрозу. Не просто стращал, а купил билет, и разговаривать больше не станет.

«Вот и посетила столицу», — мысленно горько усмехнулась она.

Что ей запомнится? Тургенев. Как она шла рядом с ним под снегом и как слушала его про свободу и чувство, повторяя про себя: вот, вот человек, который меня поймет. Он не обманывал ее. Он честно сказал ей на крыльце, что в нее не влюблен — и она все равно настаивала на продолжении. И добилась своего, а что получила? Полчаса, и то наспех, и он после этого смотрел в потолок и говорил, что книги из этого не выйдет.

А потом еще и ситуация с внезапным приходом Анастасии в столь пикантный момент. Если бы она не зашла, то Роман еще мог бы потом простить. Его можно было переубедить. А теперь — все. Арина понимала, что Скородубова не оставит все это без внимания. Будет требовать от Романа, чтобы он услал Арину куда подальше. Наверняка всю ночь этим и занималась, потому Тихон поехал на вокзал чуть свет.

После слов Ирины девушка продолжила лежать на кровати поверх покрывала и смотреть в потолок. На нее накатила апатия. Все казалось пустым и незначительным. Даже мелькнула мысль — а не наложить ли на себя руки? Чтобы не испытывать чувство стыда, вернувшись домой и смотря в укоряющие глаза отца и мамы. Не встречаться с Петром Егоровичем, который будет помнить их ночь в Тамбове и потом случай в Рязани. Не терзать себя и других, что тоже мучаются от ее страсти.

Все эти мысли крутились в голове Арины, когда в дверь вновь постучалась служанка.

— Барыня, — сказала она с порога. — К вам Анастасия Петровна пришла.

Арина медленно повернула голову и тихим голосом спросила:

— Зачем?

— Говорит, дело есть. Я ее в прихожей оставила, в комнаты не звала.

Вот оно что. У Арины не возникло сомнений, ради чего пришла Скородубова. Точно ведь о вчерашней ночи речь заведет. Станет упрекать Арину, наговорит кучу дурного, возможно и проклянет в сердцах. Арина бы так и поступила на ее месте.

Ничего подобного сейчас ей слышать не хотелось, а потому она ответила Ирине:

— Скажи, что я не могу. Что приболела, и не велю беспокоить.

Служанка посмотрела на нее, будто хотела возразить, но промолчала и вышла.

Ее не было минуты три. Арина за это время успела придумать, что скажет потом, если они все же встретятся: «Мне не о чем с вами говорить. Следите за своим женихом, чтобы не ходил в одиночку по чужим квартирам, а не упрекайте меня в том, что я защищала себя, как могла».

Дверь вновь отворилась, но зашла Ирина без гостьи.

— Я передала ваши слова, барыня, и она ушла. Но велела передать вам на словах, — тут Ирина помолчала, выдохнула, как выдыхают перед тем, как сказать что-то важное и продолжила. — Роман Сергеевич нынче утром был у великой княгини. У Елены Павловны. И ее высочество изволила сказать, что ждет вас у себя нынче же вечером. Так и передали: к вечеру.

Арина встала с кровати так быстро, что еле удержалась на ногах.

— Ждет меня? — переспросила она, и в этом вопросе было все: и недоверие, и испуг, и что-то похожее на мгновенно вспыхнувшую, еще не понятую радость. — Великая княгиня — меня?

Она заходила по комнате. Туфли, пеньюар, платье на стуле, брошенное после ночи — все это мелькало у нее перед глазами, а сама она уже соображала: что это значит? Радоваться или, наоборот, собирать вещи? О чем говорил Роман с Еленой Павловной? Он уже взял билеты, тогда для чего эта встреча? Решил показать Ее Высочеству, какая она дрянь, и на том покончить? Еще сильнее втоптать ее имя в грязь?

Может быть, и вовсе не ходить? Заболеть, лечь, сказать, что не в состоянии?

Но при мысли о том, чтобы отказать особе такого положения, Арине сделалось холодно. Это сказанное вслух «я не приду» было не отговоркой — это было оскорбление, и не Роману, а великой княгине. Елена Павловна такого не забудет, и не простит. Отказаться — значит закрыть себе дорогу в Петербург навсегда, а может, и не только Петербург: у ее высочества знакомых по всей стране полно и весьма влиятельных.

Лучше уж прийти и выслушать все, что о ней думают. По крайней мере, это неприятность на один вечер, а не на всю жизнь.

«И даже можно воспользоваться этим и рассказать свою версию, — промелькнула в голове Арины мысль. — Чтобы она услышала меня, а не обо мне с чужих слов. Да, так будет гораздо лучше!»

Арина выдвинула ящик, достала свежую рубашку, чулки, темное платье — самое лучшее, что у нее было, и позвала Ирину.

— Подготовь мне ванну, — приказала она. — И мыло. И найди мне заколки, все, какие есть, а не те три, что у тебя вечно под рукой. И кружева достань, кружевной воротник. Я поеду не к тетке на блины.

— Слушаюсь, — кивнула поспешно служанка и убежала.

Арина села перед зеркалом и стала смотреть на себя — на бледное лицо, на красные от бессонницы глаза — и в ней вместе с досадой и страхом ворочалось еще одно чувство, в котором она не хотела признаваться даже самой себе: любопытство, до чего же это все доведет.

29 — 30 января 1860 года

Петербург. Зимний дворец

Император читал доклады в кабинете, перед обедом.

Подшивка была составлена толково, как он любил. Сверху лежала записка от брата, великого князя Константина Николаевича, что комиссия к поездке в Саратов укомплектована полностью — как людьми, так и материально. Затем был небольшой очерк министра государственных имуществ Муравьева о том, как готовятся к посевным в иных губерниях, и уже напоследок — мнение свиты его наследника о прошедшем концерте молодого провинциала.

Разобравшись с первоочередными делами, Александр Второй перешел к запискам свиты цесаревича. Сверху лежал отчет попечителя Николая, графа Строганова, на четырех листах; затем мнение полковника Рихтера и секретаря Оома, каждое отдельно; и под конец — записки от Боголюбова и личного врача наследника Шестова.

Император начал с перечня песен. Так было удобнее: сперва ознакомиться с изначальным вариантом, а потом уже узнать рассуждения