Коновал - Виктор Гросов

Мы выехали. Старший взял пятерых, мне велел держаться в середине и смотреть по сторонам, раз уж вызвался помогать. Следов на дороге хватало. Крестьяне возили дрова, недавно здесь провели небольшой обоз. Дважды нам попадались одиночные верховые. Найти среди всего этого отпечаток нужной подковы никто даже не пытался. Сухой тоже расспрашивал людей.

На первом дворе Микулина не видели. У второго старик припомнил, что утром проезжал человек на гнедом коне. Только борода у него, по словам старика, была черная, а годами он выходил куда старше нашего беглеца. Мы потеряли немного времени и поехали дальше.

К вечеру добрались до большого двора у дороги, где принимали проезжих. Хозяин держал несколько лошадей и торговал овсом. Мужик лет пятидесяти, уже с проседью в бороде, одет в добротный тулуп. Он поклонился старшему и сразу сообщил, что верховых сегодня почти не было. Про Микулина тоже ничего не знает.

Пока они разговаривали, я направился к навесу. Там стояли четыре лошади. Две спокойно жевали сено, третья дремала. Гнедой мерин тяжело дышал, раздувая бока. На правой задней ноге у него была белая бабка. Я приподнял гриву слева и нащупал рубец.

Молча положил ладонь ему на шею. Под густой шерстью кожа еще была теплой, у основания гривы — влажной. Коня привели недавно и перед этим порядком гнали. Сухой узнал его раньше, чем я успел мысленно сверить приметы.

— Этот мерин чей? — спросил я у хозяина.

Тот подошел.

— Мой.

— Давно он у тебя?

— Давно.

Я раздвинул шерсть и показал рубец.

— А шею где распорол?

Хозяин замялся.

— Разве за всем уследишь? Мало ли где зацепился.

— У Микулина мерин с таким же рубцом. И бабка на той же ноге белая.

Старший подошел ближе. Мужик вытер ладонь о полу тулупа и заговорил быстрее. По его словам, конь стоял здесь с утра. Давно остыл, а если шерсть сырая, так и под навесом вспотеть мог.

Я чуть не выругался. Уже собирался спросить, с чего это мерин так дышит после целого дня отдыха. Объяснить, сколько времени после хорошего хода бывает мокро под зимней шерстью. Сухой обошелся проще.

— Пойдем в избу, — сказал он.

— Чего нам там делать?

Вместо ответа я повернулся к одному из наших:

— Возьми веревку.

И вот тут стало скверно. Я сказал это совершенно спокойно, тем же голосом, каким только что спрашивал про рубец. Ни злости, ни удовольствия. Сухой решил, что с хозяином пора поговорить иначе, и даже не счел нужным подумать еще раз.

Мне захотелось его остановить. Напомнить, что пока этот мужик всего лишь врет, а причин для вранья в шестнадцатом веке можно набрать полмешка. Но я уже шел к избе и свернуть не мог.

Внутри сидела женщина с двумя детьми. При нашем появлении она сразу поднялась. Хозяин задержался у двери, посмотрел на жену, потом на мальчика лет десяти. Я уже понимал, что Сухой с этим сделает, хотя очень хотелось ошибиться.

На столе лежал нож. Я убрал его к печи, после чего сел на лавку и велел хозяину садиться напротив. Наш человек с веревкой остался у двери.

— Зовут тебя как?

— Семен.

— Ну, Семен, давай еще раз. Приезжал сегодня Никифор Микулин?

— Не было его здесь.

— Тогда собирайся. С нами поедешь.

Жена охнула. Семен вскинул голову:

— За что меня забирать?

— В Слободе объяснишь, откуда у тебя его конь. Там разберутся.

— Да у меня хозяйство, дети!

— Потому я тебя здесь и спрашиваю.

Мне самому от этих слов стало холоднее, чем на улице. Сухой повернулся к мальчику.

— Этот старший у тебя?

Семен подался вперед.

— Детей не трогай.

— А кто с хозяйством управляться будет, пока тебя в Слободе держат? Жена с ним вдвоем?

Сухой даже голоса не повысил. Ему хватало того, что Семен и сам понимал. Заберут хозяина зимой — жена останется одна с детьми. Скотину кормить, двор держать, да еще каждый день гадать, вернется ли муж.

— Семен, скажи им, — тихо попросила женщина.

Он резко обернулся.

— Молчи ты.

Я ждал. Теперь мне был понятен его страх. По царскому решению землю могли записать за другим человеком, но прежнего хозяина здесь знали годами. У него занимали зерно, к нему шли за помощью после пожара. Отцы вместе служили, дети успели породниться. А завтра он пришлет своего слугу с просьбой — попробуй реши, как ответить.

Сухой все это тоже знал. Сочувствовать Семену он сейчас не собирался.

— Свяжи его, — сказал я человеку у двери.

Тот шагнул к хозяину.

— Погоди!

Семен вскочил и толкнул лавку ногой. Я поднял руку, останавливая нашего.

— Слушаю.

Хозяин тяжело сел обратно.

— Приезжал Никифор Андреевич. Незадолго до вас. На гнедом был.

Жена прикрыла лицо ладонью. Я подождал, но Семен замолчал.

— А уехал на чем?

— На моей кобыле. Своего-то загнал, просил дать свежую.

— И ты дал, хотя знал, что он в бегах?

Семен помедлил, потом посмотрел прямо на меня.

— Его отец нас после пожара поднял. Дом помог поставить, зерна дал. Никифор Андреевич сам дважды выручал. А теперь я его со двора гони? Потому что землю за другим записали?

Сухой выслушал. Я еще думал о том, каково Семену выбирать между старым долгом и государевыми людьми у порога. Сухой уже расспрашивал о лошади.

— Кобыла какая?

— Рыжая. Крепкая, в груди широкая. Ноги хорошие, берегу я ее.

— Перед тем как Микулину отдал, сколько отдыхала?

— Со вчерашнего дня. Лес возили, а сегодня до полудня стояла.

— Другой у тебя не нашлось?

— Свежей не было.

Только теперь Сухой отодвинулся от стола. С самого начала он был уверен, что Семен заговорит, и ждал, пока тот решится. Мне хотелось еще выяснить, чем кобылу кормили и когда поили. Расспросить, сколько она вчера провела в упряжи.

Сухому подробностей хватало. Кобыла крепкая, вчера возила лес. Теперь Микулин торопит ее, как до этого торопил гнедого. Если даст идти ровно, она еще много пройдет. Продолжит гнать — скоро понадобится следующая.

— Где по этой дороге еще можно