Горизонталь - Виталий Штольман

все это! Зачем? Почему? Мамка ж наверху! Малый вон знает, не говорил? Нет? Даже Зефир – и тот помер. Интересно, а куда попадают собаки после смерти? Ну, ему точно в рай. К мамке. Уж очень он ее любил. Да и меня, по ходу. Хороший пес. Был. Так вот, бабы мои все разбежались. У меня, кстати, сын родился. Наконец-то. Моя кровиночка. Ванькой назвали. От кого? От Эвелинки, – рассмеялся Кольцов, – от кого ж еще-то? Она-то еще долго продержалась, обычно раньше все сбегают. А кстати, Микола, посмотрел «Во все тяжкие». Это лучшее из того, что я видел, – где-то мерзко каркнула ворона, – после «Крестного отца», конечно же, – улыбнувшись, Санёчек посмотрел на мраморную рожу Кузьмы и зачем-то перекрестился. – Ладно, пойду я. С кем скоро свидимся, а с кем и не свидимся. Прощайте, братцы!

Санёчек встал и пошел прочь. Пепел на сигаретах, воткнутых в землю, сотлел и был пойман игривым весенним ветром. Кольцову же было не до веселья, он шел прощаться с матерью. На могиле у нее он встретил Зойку, соседку, что в кладбищенском поклоне истребляла и старую, и новую траву.

– Здрасти, теть Зой!

Бабка аж подпрыгнула от неожиданности.

– Сашка, до инфаркта так доведешь!

– Извините!

– Мамку решил проведать?

– Типа того.

– А чего раньше не заходил? Могила совсем не убрана, трава вон еще с прошлого года. Позор тебе. Так ты к матери и при жизни относился.

– А чего ее, траву эту, дергать, если матери-то тут нет?

– Как это нет? – Зойка начала серчать. – Вот она, чего, не видишь?

– Она ж там! – Кольцов пальцем указал на небо.

– Все равно. Так положено. Это память. Чего ж ты тогда сюда приперся, раз ее тут нет?

– Теть Зой, не начинай, а! Иди вообще! Мне с матерью поговорить надо.

– Ты как со старшими разговариваешь?

– Теть Зой, тебе ускорения дать?

– Чего-о-о-о?

– Иди уже.

– Скотина неблагодарная!

Она спешно схватила свою авоську и удалилась, так и бросив вырванную траву рядом.

– Привет, мама! – Санёчек сел на лавочку у соседней могилы. – Ну как ты там? Как Зефир? С тобой? Нормально устроились? Чего молчишь-то? Да ну ее, эту Зойку, учить еще меня будет, сама виновата, лярва старая. Ну не дуйся! Я чего пришел-то? Я попрощаться. Больше, наверно, и не свидимся. Уезжаю я. Далеко-далеко. Без билета обратного. Начну новую жизнь. Посмотрю другой мир. Этот уже надоел. Ты там не скучай. У тебя, кстати, внук родился. Ты хоть всех и не любишь, но все равно знай – Ванькой назвали. Наследник. Да знаю-знаю. Не дворяне мы, но все равно наследник. Кольцовы останутся еще на этом свете. Долг перед родом выполнил. – Он улыбнулся, а по щеке его потекла слеза. – Ладно, пойду, мам! Пока! Не скучай! Со мной все нормально будет!

Санёчек резко встал и пошел прочь. Слезы из глаз лишь усилили свой напор. А чего бы и нет? Это раньше марку держать надо было, мол, не по-пацански ныть, а сейчас уже плевать – финал пути. На горизонте мужик с клетчатым бело-черным флагом виднеется. Гонка почти окончена. Время пришло.

«Беги отсюда! Беги!» – за кладбищем голоса вернулись и продолжили свой нудный гундеж.

Зайдя в дом, Кольцов заострил внимание на грязном зеркале. Давненько не видело оно заботливой женской руки Клавдии Петровны. Какие-то следы грязи. Разводы. Пыль. Палец Санёчка нарисовал круг, затем две точки и палку. Получился депрессивный смайл. Именно такой, каким обладал художник.

– Я – это все, кем ты стал, понял? – Кольцов показал своему отражению комбинацию из среднего пальца и кулака, отражение незамедлительно ответило. – Ну, держись! – он саданул в рожу отражения, зеркало разлетелось вдребезги, осколки его звонко бились о деревянный пол.

С руки Санёчка ручейком лилась темная мутная кровь. Он окинул ее взглядом, тряхнул, капли разлетелись в стороны, и молча залез на табуретку. Слез с нее. Прошел к себе в комнату и вернулся со старой пошарпанной болванкой, воткнул ее в музыкальный центр и нажал на кнопку воспроизведения.

«Они говорят: им нельзя рисковать», – запел в колонках Витя Цой.

«Беги отсюда! Беги!»

– Ща… Как сбегу… Закрой за мной дверь, я ухожу-у-у-у, – пропустив несколько строчек, Кольцов заорал припев и надел петлю на шею. Далее по тексту песни с надрывом он не пел, а орал… – Посмотри на часы, посмотри на портрет на стене, прислушайся – там, за окном, ты услышишь наш смех.

Под следующий припев Санёчек шагнул вперед, табуретка грохнулась, веревка стянула шею, спустя несколько секунд зазвучал проигрыш песни, воздух закончился, в глазах стало темнеть.

«Ну наконец-то! Наконе-е-е-ец! Ты сбежал!» – голоса замолчали, стало непривычно тихо.

«А ведь можно было все исправить! – в голове Санёчка пролетели мысли, ясные и четкие. – Выход есть всегда! Почему это приходит лишь тогда, когда пути назад уже нет. Или есть? – он потянул руки к веревке, но сил совсем и не было. – Прощай, мой дом! Босотой жил, босотой помер».

Скрип. Треск. Люстра вместе с крюком, держащим ее, полетела к земле. Первым там оказалось бездыханное тело самоубийцы. От удара он открыл глаза и засунул пальцы под веревку. Глубокий хрипящий вдох…

«Беги отсюда! Беги!»