Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»

* * *

Пришло время писателей и художников, композиционно оформляющих отрезки духа, а не принадлежащих к определенному направлению, как было раньше. Они пользуются любыми средствами (то есть различными), а не принадлежащими одному направлению. Могут применять какие угодно приемы, не боясь разрушить свою целостность. Их целостность другая, она в другом – в духе. В некотором пропитывающем все их произведения духе, миазме, воздухе.

Все делает тот. А этот страдает только от приказаний того. Тот агрессивен, напорист и не считается с этим. Этот говорит: не могу, не имею сил, зачем приближаться к этой женщине. Тот же, не обращая внимания на мольбы этого, приближается к женщине. Тот как провидение, как рок для этого. Этот хочет жить в комнате своей теплой, всегда хочет болеть у себя дома, лежать. А тот – он заставляет ходить по чужой комнате из угла в угол, писать, карабкаться, бедного задыхающегося этого. Вот что происходит во мне.

Я себя представляю только в одном измерении – занимающимся любовью с тобой, любящим тебя, а иначе нет. И тем более как страшно, что не могу этого делать. Причина? Поэт.

Родился в 2002 году в г.

Томске. Окончил филологический факультет НИ ТГУ по специальности «литературное творчество».

Писатель, резидент Дома творчества «Переделкино».

Свет, поглощаемый полумраком, начинает ослабевать – лязг железной двери и абсолютная темнота. Ноги неуверенно шаркают по лестнице, пахнет мылом и чем-то жареным; наконец, появляется тусклый светлячок перегоревшей лампочки, мигающей под пластмассовым плафоном, – «Когда ты уже поменяешь ее? Мишка навернулся, кровь пошла из носа. Ты слушаешь?», она уже начинает звучать в голове, – рука нащупывает в кармане привычный холодок. Труднее всего попасть в скважину: ключ упирается то здесь, то там, и скрежет слышен в квартире, и она уже открыла глаза и лежит выжидающе, закутавшись в пододеяльник. Несколько минут мне придется помучиться в этом слепом наваждении, потом прозвучит щелчок, и полумрак, поглощаемый светом, начнет ослабевать – дверь выпустит содержимое, запахи и потоки теплого воздуха. Она развернется и без единого слова уйдет обратно в спальню.

Во мне бултыхается крымское вино. Жители ойкумены пили его только разбавленным, чистое же вещество считалось атрибутом пьянства. Размышляю над этим в прихожей, пока стягиваю неудобный ботинок, обхвативший ступню, затем опускаюсь на четвереньки, чтобы поискать ложечку для обуви, которая, видимо, сорвалась с гвоздика и теперь валяется под комодом. Есть ощущение, что объекты двигаются сами по себе – медленно плывут, как нескончаемые гомеровские корабли, в одном направлении, и за ними не угнаться, всех не перечесть, они неуловимы и хитры, и вот уже онемевшая рука застревает между комодом и стеной – «Ты что делаешь? Мишка болеет», снова ее голос, – но мне уже все известно, ведь на кухонном столе рассыпаны ампулы жаропонижающего и градусник, и капельки мальчишеского пота еще остались на стеклянном носике. Что ты можешь сказать, женщина, помимо того, что мне известно? – Ты что делаешь? Мишка болеет. – Стоит нахмурившись. «В аптеку ты не заходил, конечно же, да?», закатывает глаза и уходит, вернее, стремительно уползает, как рептилия, змеиное существо, черная мамба.

Я, ужаленный, встаю, отряхиваю налипший снег. Куртка распласталась на полу с вывернутыми рукавами, пальцы с трудом проникают в узелки, но шнурки затянуты очень добросовестно, не сдаются. Почему-то не хотелось, остановившись у зеленого светодиодного креста, висящего на стене, заходить внутрь, что-то объяснять про вечно болеющего мальчика, выбирать между таблетками и сиропом, а еще стыдливо скрывать, что сегодня мой хороший коллега отмечает юбилей в ресторане «Союз». Все-таки жизнь предопределена – не иначе как зловещий рок, довлеющий над нами.

Теперь самое время вернуться к греческой мудрости («In vino veritas, in aqua sanitas» – слова, принадлежащие Алкею) и разбавить напиток проточной водой (хоть и после употребления). Расшнурованные ботинки валяются на коврике в талой лужице, а я поднимаюсь и перемещаюсь на кухню, где уже приготовлена раскладушка и горбатый кран отсчитывает капли живительной влаги – кап-кап, «Когда ты уже займешься этим? Мишка не может уснуть», – губы прикладываются к стакану, приятный холод спускается в пищевод и усыпляет изжогу. Остальная одежда сползает здесь же, возле раковины; насекомые разбежались или притаились в сливе, они настороженно относятся к свету. Теперь нужно заглянуть к Мишке: «Ну как твое здоровье, мальчик? Не устал болеть? Ну ничего…» Возлюбленная моя мамба обнаружит ядовитые челюсти: «От тебя воняет. Уйди».

Нет, еще будет промежуточный этап – конечно, придется принять душ, забраться в желтоватую чугунную ванну, покрутить вентили, чтобы настроить температуру воды. Сначала будет ледяной поток, затем теплее и, наконец, пригодный. Лампочка, болтающаяся на проводе, будет весело мигать, и нескончаемые гомеровские корабли станут исчезать и появляться, снова исчезать и появляться, пока в Элладе не наступит сливовая и звездная ночь, а затем светлый день, благоприятный для выращивания винограда. Шампунь, кстати, именно с таким запахом – спелого черного винограда; но даже он не справится с довлеющим роком, потому что она скажет предначертанное. Выключится вода, руки потянутся к волнистой батарее, на которой висят детские плавочки и полотенце, шершавые ворсинки дотронутся до головы, спины; волосы налипнут на тело и ванну маленькими вензелями. Зубная паста – кровожадно мятная – начнет обжигать десны, язык, затем станет долго просачиваться через отверстия в бездонную канализацию. И как все-таки смешно: ничего не исправить.

Горячий пар превратился в жидкость и струится по запотевшей поверхности. Размытый двойник водит гребнем по лысеющим вискам – «Ты скоро? Мишка в туалет хочет», через мгновение прозвучит за дверью, – лампочка снова гаснет, снова включается.

– Ты скоро? Мишка в туалет хочет.

Открываю и вспоминаю, что ее папочка, предлинный пятнистый удав, был левшой и не любил рукопожатий.

Она чешет два продолговатых шрама на правом виске – «Ну дай пройти ребенку» – и проталкивает мальчика в комнату.

Сонный Мишка сохраняет равновесие, опираясь на пузатый бачок; янтарные брызги приземляются на опущенный стульчак и бирюзовый коврик с изображением живописных коралловых рифов, над которыми плавают корабельные останки, затопленная провизия, мачты и щепки… В животе начинается многообещающее движение; я, подпоясанный полотенцем, возвращаюсь на кухню и слышу, как сомнамбулический мальчик идет в спальню и осторожно хныкает, потому что ударился плечом об угол стиральной машины, и мамба,