Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром
Итак, в середине XVI века в законодательстве имелось лишь два состава преступления, которые можно считать политическими: «крамола» и сдача города врагу, — причем они не были выделены в какую-либо особую группу по сравнению с иными тяжкими преступлениями неполитического характера. Лишь в Соборном уложении 1649 года появилась специальная глава, — «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать», — специально посвященная политическим преступлениям: умыслу против жизни и здоровья государя, различным видам измены царю и государству, «скопу и заговору» против царя и властей. Но хотя в предшествующий период эти виды преступных деяний не были законодательно определены и систематизированы, на практике они, как мы вскоре увидим, уже с конца XV века инкриминировались тем или иным лицам, становившимся жертвами политического розыска.
Во времена Ивана III
От времени Ивана III (1462–1505) никаких документов по интересующей нас теме не сохранилось, и единственным источником, проливающим свет на первые шаги политического розыска, являются летописи. Так, в январе 1493 года в Москве были казнены князь Иван Лукомский, латинский толмач Матияс Лях и двое братьев-смольнян Селевиных. Летописец так передает суть предъявленных им обвинений: Селевины были казнены за то, «что они посылали з грамотами и с вестми человека своего Волынцева к князю великому Александру Литовскому[1]. А князя Ивана Лукомского послал к великому князю (Ивану III. — М. К.) служити король польский Казимир, а к целованию его король привел на том, что ему великого князя убита или окормити зельем, да и зелье свое с ним послал, и то зелие у него выняли». За неимением документов по этому «делу» нам трудно судить о том, насколько обоснованными были эти официальные обвинения: действительно ли смольняне Селевины являлись литовскими шпионами, а князь Лукомский по заданию короля Казимира[2] готовил покушение на жизнь Ивана III, или казненные лица стали жертвами охватившей московский двор в разгар военного конфликта с Литвой «шпиономании»?
Как бы то ни было, приведенный эпизод представляет несомненный интерес для истории политического розыска. Прежде всего он явно свидетельствует о том, что и умысел на жизнь государя, и шпионаж (пересылка грамотами с неприятелем), квалифицированные как государственные преступления лишь в Соборном уложении 1649 года, в реальности считались таковыми еще в конце XV века (и соответственно карались). Кроме того, хотя в летописном сообщении перед нами предстает лишь финал этого драматического эпизода, но некоторые детали рассказа позволяют судить о процедуре розыска, предшествовавшего казни.
Так, в качестве вещественного доказательства фигурировало некое «зелье», изъятое у арестованного князя Ивана Лукомского. Еще одна интересная подробность: по словам летописца, Лукомский оговорил князя Федора Бельского, заявив, что тот «хотел бежати от великого князя в Литву. И князь великий (Иван III. — М. К.) за то велел князя Федора изымали, да послал его в заточение в Галичь». Значит, побег в соседнее государство (в тот момент — вражеское!) рассматривался как измена, и даже само намерение бежать за рубеж считалось преступным. Примечательно и то, что одного показания арестованного оказалось достаточно, чтобы на несколько лет упрятать заподозренное лицо за решетку: Ф. И. Бельский просидел в заточении до 1497 года. Поскольку арестован он был в декабре 1492 года, а казнь князя Лукомского и его «товарищей по несчастью» произошла 31 января 1493 года, то получается, что следствие по одному из первых известных нам политических дел продолжалось несколько месяцев.
Прошло чуть меньше четырех лет, и москвичи снова стали свидетелями казней: так ударами топора «государь всея Руси» пытался разрубить узлы, в которые запутались отношения в его собственной семье. В монархических государствах вопрос о престолонаследии всегда был одним из важнейших; он же давал многочисленные поводы к проведению тщательнейшего розыска, причем участь обвиненных или хотя бы заподозренных нетрудно было предугадать. До самого конца 1490-х годов вопрос о том, кто будет наследником Ивана III, оставался открытым. Смерть его старшего сына Ивана Ивановича Молодого в 1490 году породила династическую проблему. Вокруг сына покойного, Дмитрия-внука (в 1497 году, когда разыгрались описываемые ниже события, ему исполнилось 14 лет), образовалась придворная «партия», главой которой была мать мальчика — Елена-волошанка, дочь молдавского господаря Стефана Великого. Естественно, этот придворный кружок хотел бы видеть на престоле своего кандидата. Но имелся и другой претендент — сын Ивана III от второго брака (с Софьей Палеолог) Василий. Он был знаменем соперничающей группировки, душой которой была мать 18-летнего княжича, Софья.
Итак, две женщины-соперницы, две противоборствующие партии. Гром грянул в декабре 1497 года, когда великий князь Иван Васильевич «всея Русии» положил опалу на сына своего Василия — посадил его «за приставы на его же дворе», то есть, иными словами, — под домашний арест. Если верить летописцу, был раскрыт целый заговор: от своего дьяка Федора Сгромилова княжич Василий узнал, что «отец его, князь великий, хочет пожаловате великим княжением Володимерским и Московским внука своего князя Дмитрея Ивановича…», после чего якобы возник дерзкий замысел, в который, помимо Ф. Сгромилова, были посвящены некоторые служилые люди — дети боярские, «а иных тайно к целованию (креста. — М. К.) приведоша на том, чтобы князю Василью от отца своего великого князя отъехали, да казна пограбите на Вологде и на Белеозере и над князем над Дмитреем израда (измену, вероломство. — М. К) учините». Если такой замысел и существовал, он остался нереализованным. Мы же спустя пятьсот лет не можем, за неимением данных, проверить это летописное сообщение. «И изведав то и обыскав, — продолжает летописец, — князь великий Иван Васильевич злую их мысль, и повелел изменников казните: и казниша их на Москве на реце (на льду. — М. К.) шестерых», а «иных многих детей боярских велел князь великий в тюрму пометати». Опала постигла и жену Ивана III, великую княгиню Софью — мать Василия: к ней-де «приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих, князь великий велел их казните, потопите в Москве-реке нощию, а с нею с тех мест нача жити в брежении». Как видим, розыск по делу о неудавшемся заговоре (если таковой имел место в действительности) принял впечатляющие масштабы; велико было и число репрессированных лиц.
Казалось, партия Дмитрия-внука и Елены Волошанки взяла верх. Ее триумф достиг апогея, когда