Русские пазлы войны - Иван Жердев

(надо было больше взять), идём дальше. У другого дома пожилая пара, разговорились. Спрашиваю – расскажите, как укрылись, как выжили. Мужчина улыбается и даже шутит: «Прекрасно всё, замечательно, как на курортах Крыма, в Крыму такого нет» и показывает рукой вокруг. Рядом щенок резвится, хвостиком машет. Спрашиваю: «Ваш?», нет, говорит, прибился, играет всё время, а корм не ест. Показывает, набирает в руку собачий корм, который здесь же, у подъезда, лежит. Протягивает щенку, тот прыгает на руку, корм нюхает и отскакивает, потом опять к руке, но корм не ест. Маленький, голодный, а не ест. Спрашиваю, как зовут, мужчина говорит: «Не знаю, я Петрухой его зову». Спрашивает, откуда я, отвечаю, он сразу вспоминает, как с друзьями-одноклассниками отдыхали ещё при Союзе на море, в Краснодарском крае. Как хорошо было, как дёшево и душевно. У меня нет розовых очков по поводу своей страны, и я отвечаю, что уже давно не дёшево и не душевно.

Идём дальше. Вокруг страшные картины войны – неразорвавшиеся снаряды, мины, труп, прикрытый ковриком и придавленный осколками блока, бейсболка с надписью USA, брошенный на скамейке телефон и секундомер с застывшими стрелками. Секундомер беру на память, как символ остановившегося времени. Телефон оставляю, хотя и не верю, что найдётся хозяин. Заходим в подъезд, здесь был офис соцзащиты. На столе недопитый дорогой коньяк, бутылки из-под шампанского, коробка из-под конфет. Кому война…

Канонада усиливается, и Костя начинает опять собирать наш разбежавшийся отряд и выводить к блокпосту. Туда выходят беженцы из Мариуполя. Потерянные, голодные, злые, отчаявшиеся.

Один из первых Владимир Серпин, молодой ещё мужчина, с семьёй. Не стесняясь камер, кричит от злобы и бессилия: «Мы месяц сидели в подвалах, в бомжатниках, ни поесть, ни попить. В двенадцатиэтажках сплошь снайперы, и лупят, лупят из автоматов, пулемётов, гранатомётов. Или “Азов”, или “Айдар”, но скорее “Азов”, там их база рядом. Идёт мужик, что-то им не понравилось – завалили и прикладом по рёбрам, по яйцам. Пацан бежит в магазин – тупо расстреливают, а там ни еды, ни воды… Люди ехали в эвакуацию на машине, их из пулемёта, водителя насмерть сразу, там ещё женщина была, непонятно, убили или ранили… Если кто с флагом белым, сразу стреляют, мол, сдаются… Пешком ещё кое-как, машиной – нет… Прибежали, потому что здесь наши… Хотелось бы пожрать просто, попить, побриться да просто голову в порядок привести, ведь месяц… месяц… с ума уже сходили…»

Потом появляется семья: муж с женой и детьми, сын и дочь. Впереди толкают инвалидную коляску с бабулей. Вроде обычная здесь картина. Останавливаются у блокпоста и вдруг крик: «Мама! Господи…», и вся родня вокруг, и кричат, кричат. Бабушка умерла только что, тут, прямо на блокпосту. Сразу убираю камеру… нельзя это уже снимать. Потом вдруг самый младший, лет десяти-двенадцати, кричит: «Пульс есть». Гляжу, а он руку на шею положил и прямо на меня смотрит и кричит: «Подойдите, посмотрите». Подхожу, кладу руку на шею, я не медик, мне понять трудно, но то ли на самом деле чувствуется, то ли так сильно хочется, но вроде действительно есть слабые толчки. Говорю: «Вроде есть… слабый очень», подбегает ещё военный, пробует, говорит: «Нет, нету». Потом мальчик опять, потом я… вроде есть. Девушка на белой машине, Юля, она здесь ждёт своих и, пока ждёт, отвозит раненых и немощных к следующему блокпосту, там медпункт. С сыном бабули затаскиваем её в машину. Она ещё тёплая, ноги гнутся. И тут вдруг какая-то бабка от блокпоста кричит: «Подождите деда моего». А парень, который в машине мамку держит, в шоке, ничего не понимает и просто выполняет команды. Он вылазит из машины и бежит к тому, деду. Я кричу: «Стой, назад!», он останавливается и бежит назад и опять садится в машину. Нужно, чтобы ещё кто-то поехал, а семья тоже в ступоре. Я беру за руку их старшую и сажаю в машину. Уезжают.

Машина уходит вниз по дороге, а следом из города вылетает БТР, сверху накрытый какими-то баулами, чемоданами, как махновская тачанка. А поверх этого вроде лежит голая женщина. Всматриваюсь, нет, манекен раздетый из дамского магазина. На скорости улетает вниз, вслед за машиной с бабулей и сыном. Нелепости войны…

Минут через десять возвращается Юля. Спрашиваю – как? Не знаю, говорит, надеюсь, выживет. Я её прошу рассказать о себе. Она говорит, что сама из Мариуполя, ждёт здесь своих. Хотят отца уговорить идти, а он очень слабый. Рассказывает ту же вечную и страшную мариупольскую историю. Как прятались, как спасались. И вдруг вскакивает, кричит: «Мама!» Гляжу – женщина пожилого возраста с чемоданом-каталкой, идёт и ревёт. Юля: «Где папа?» Она говорит: «Не идёт. Тут, говорит, умру, вы идите». И вдруг начинает кричать: «Я вас всех ненавижу… За что?! За что?!.. Ничего не осталось». Подскочили французы-репортёры, снимают. Им нужна эта ненависть. Потом у них там покажут, как они ненавидят русских. Хочется их спросить: «А вы не понимаете, что это вы всё устроили? Именно вы, вместе с другими такими же. И вы не думаете, что через несколько лет ваш Париж так же бежать будет через наши блокпосты». Но я не спрашиваю. Бесполезно – это раз. А во-вторых, они тоже с нами здесь ходят и тоже могут мину поймать или снайпера. И мне с ними ещё снова выезжать. Но вопрос этот у меня есть, и я его когда-нибудь задам. Но не сейчас.

Потом сижу с ребятами с блокпоста, курим, разговариваем. О том о сём. Подходит мужчина, беженец, протягивает документы, в них купюра – двести гривен. Ополченец протягивает деньги обратно: «Забери». Потом отводит его в комнату, тот снимает свитер. Беглый осмотр – наколок нет. Задирает штанины, тоже ничего – проходи.

Уже вечереет. Собираются наши. Последним подходит белый минивэн с оператором, тоже отвозили беженцев вниз, к следующему блокпосту. Пора ехать.

Едем уже в темноте, и вдруг снег, метель, очень крупный снег и ветер. Видимость почти нулевая. И так почти до Донецка. Вспоминается «Метель» Пушкина. Основная идея повести – то, что жизнь людская подчиняется року и судьбой управляют тайные силы, способные нарушить любые планы, изменить ход событий.

Города Мариуполя почти нет. Надо будет строить новый. На том же месте.

По версии епископа Екатеринославского и Таганрогского Феодосия, название города произошло от имени Матери Божией Марии. По другой версии (историк Г.И. Тимашевский), название дали в честь вдовы императора Павла I, Марии Фёдоровны. Императора убили заговорщики-гвардейцы при прямом участии и подстрекательстве британского посла Лорда Уитворта. «Англичанка гадит» давно и везде, и не