Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер

Холод.

Он пришёл неожиданно, как вор, прокрадывающийся сквозь слои одежды, сквозь термобелье и пуховку, сквозь кожу и мышцы, прямо к костям. Алехандро Гутьеррес почувствовал его ещё до рассвета, когда проверял снаряжение у палатки. Его пальцы, обычно такие ловкие, с трудом застёгивали карабины. Дыхание превращалось в белые клубы, которые тут же замерзали в воздухе, осыпаясь мелкими кристаллами на перчатки.

– Минус двадцать пять, – пробормотал он, глядя на термометр. – И это ещё до восхода.

За его спиной раздался шум раскрывающейся палатки. Эйвинд Ларсен высунул голову, его светлые волосы торчали в разные стороны, а на щеках остались следы от спального мешка.

– По моим расчётам, сегодня должно быть не холоднее минус восемнадцати, – сказал он, щурясь на термометр.

– Твои расчёты могут отправиться в одно место, – проворчал Алехандро, доставая из рюкзака ледоруб. – Горы живут по своим законам.

Ледоруб, старый, проверенный, с гравировкой "Мария, 2005", вдруг треснул у него в руках. Резкий звук, похожий на выстрел, разнёсся по ущелью, отражаясь от скал. Алехандро замер, разглядывая слом. Сталь лопнула ровно посередине, как будто кто-то аккуратно разрезал ее ножом.

– Вот черт, – прошептал он.

Эйвинд подошел ближе, его дыхание учащалось от холода.

– Это… нехороший знак, – сказал он, поднимая обломок.

– Знаки – для суеверных старух, – отрезал Алехандро, но в голосе его прозвучала неуверенность. Он вспомнил, как десять лет назад, в Пиренеях, у его жены Марии сломался ледоруб за день до того, как сорвалась лавина.

– По данным Института полярных исследований, – начал Эйвинд своим обычным лекторским тоном, – 83% альпинистских смертей происходят из-за игнорирования мелких неполадок в снаряжении.

– Заткнись, – резко сказал Алехандро. – Просто заткнись.

Он швырнул обломок ледоруба в снег, где тот мгновенно исчез, как будто его и не было.

Эйвинд вздохнул, доставая из кармана GPS.

– Ветер усиливается. Через два часа здесь будет пурга.

Алехандро посмотрел на небо. Облака, низкие и тяжёлые, ползли по горизонту, как стадо испуганных овец.

– "Когда ветер дует с запада, а облака ползут как крабы – жди беды", – процитировал он слова своего первого гида, старого баска, который научил его читать горы, как книгу.

Эйвинд усмехнулся:

– Мой дед, рыбак с Лофотенских островов, говорил: "Приметы – это то, во что верят те, кто не умеет читать барометр".

Они стояли друг против друга, два человека, два мировоззрения, разделённые не только национальностью, но и всем своим опытом. Алехандро, выросший в тени Пиренейских гор, с детства знал, что горы – это капризные и опасные. Эйвинд, воспитанный среди фьордов и ледников, верил только в цифры, графики и научные прогнозы.

– Ладно, – наконец сказал Алехандро. – Давай проверим твой барометр.

Они продолжили подъём, не зная, что через три часа лавина накроет их с грохотом, который будет слышен за несколько километров.

Лавина

Она пришла без предупреждения.

Сначала был тихий шёпот – едва уловимый звук, похожий на шорох крыльев. Потом гул, нарастающий, как гром, переходящий в рёв. Алехандро успел лишь обернуться, прежде чем белая стена снега обрушилась на них.

Он помнил только ощущение падения, удары о камни, снег, забивающийся в рот, в нос, в глаза. Потом – темнота.

Первое, что он почувствовал, придя в себя, – боль. Острая, пронизывающая, исходящая откуда-то из глубины тела. Второе – тишину. Не ту мирную тишину гор, а густую, давящую, будто ватой заткнули уши.

– Ларсен? – его голос вернулся эхом от ледяных стен.

Ответом стал стон. В свете фонаря Эйвинд лежал, прижатый к стене пещеры, его лицо было бледным, почти прозрачным от боли. Он сжимал бок, и сквозь разорванную куртку сочилась кровь.

– Перелом? – Алехандро, автоматически доставая аптечку, вспомнил, как десять лет назад в Андах его напарник умер от такого же удара о скалу.

– Ребра… – Эйвинд скривился. – Но главное – это.

Он поднял диктофон. Кассета все ещё крутилась.

– Запись идёт уже… – посмотрел на часы, – сорок минут. Я начал, когда ты был без сознания.

Алехандро взял аппарат. Из динамика доносилось его собственное хриплое дыхание.

– "17:34. Это… Эйвинд Ларсен. Если вы слышите это – мы под лавиной на северном склоне…"

Голос норвежца на плёнке звучал странно спокойно, будто он вёл лекцию для студентов.

– Ты записывал это, когда я умирал? – Алехандро ощутил прилив ярости.

– Я записывал правду, – поправил его Эйвинд. – В 1963 году в Доломитах двое альпинистов оставили дневник – они вели его девять дней, пока не замёрзли. Прочти его – и поймёшь, что в конце все пишут одно и то же.

Алехандро выключил запись.

– Тогда давай писать не как все.

Снаружи завывал ветер, но здесь, в ледяном коконе, воцарилась тишина – та самая, что бывает перед исповедью.

Разговор в темноте

– Ты веришь в Бога? – неожиданно спросил Эйвинд.

Алехандро, занятый перевязкой его раны, остановился.

– Зачем?

– Просто интересно. В таких ситуациях люди обычно начинают верить.

– Я верю в горы, – сказал Алехандро. – Они ближе к Богу, чем любые церкви.

Эйвинд слабо улыбнулся:

– Мой дед говорил, что Бог – это просто эхо нашего крика в пустоте.

– Твой дед, кажется, много говорил.

– Он был мудрым человеком.

Алехандро вздохнул, откидываясь на ледяную стену.

– Если мы умрём здесь…

– Когда, – поправил Эйвинд.

– Если, – настаивал Алехандро. – Если мы умрём здесь, то что останется после нас?

– Эта запись.

– И что? Кто-то найдёт ее через сто лет, послушает и скажет: "А, ещё два дурака, которые полезли на гору".

Эйвинд закрыл глаза.

– Может быть. Но хотя бы они узнают наши имена.

Тишина снова заполнила пещеру. Где-то за стенами бушевала пурга, но здесь, в этом ледяном склепе, было почти тепло. Или это уже начиналось обморожение?

Алехандро взял диктофон.

– Тогда давай расскажем им всю правду.

И он нажал кнопку записи.

Бильбао, Испания. Утро.

Бильбао встречал рассвет шумом мусоровозов и криками чаек. Алехандро проснулся от того, что холодный морской ветер хлопнул ставнями о