Коммунальный развод. С новым счастьем! - Алёна Амурская
- Да она их всё раскладывает, чтоб уютно было.
- Уютно? - пересмеялась Альбина. - Тут все такое старомодное, как у бабушки.
- Вот и я ей говорил...
Эти разговоры казались дикими, никак не вписывающимися в мой прежний мир звуками, которые били по мне молоточками.
Но всё это было моей новой реальностью.
Они вдвоём были в спальне, которая теперь мне не принадлежала. Они вдвоём выступали насмешкой над тем, что мы строили с мужем и к чему стремились. Точнее, я думала, что мы вместе, что мы семья, а оказалось, что всё ложь.
Альбина привезла свой чемодан и удовлетворенно выдохнула:
- Ох, наконец-то можно всё расставить нормально...
- Делай как тебе удобно, - ответил муж. - Всё это... старьё... можно убрать без проблем.
- Старьё... - невольно повторила я тихо.
Парализующий шок внутри начал наконец ослабевать, а на его смену пришло ощущение медленно нарастающей истерики.
- Ты что-то сказала? - рявкнул муж.
- Нет.
Было впечатление, что репетиторша давно уже готовилась.
Только вышла за порог, и вот уже со своим багажом. Стоило Лаврентию решить, что место любовницы рядом с ним, как она уже здесь. Спланированно, чётко, не оставляя и шанса на то, чтобы возразить.
Сейчас мой муж помогал Альбине «осваиваться». Осваиваться в моём пространстве, среди моих вещей, на моей кровати. Я слышала, как скрипнула дверца нашего общего шкафа - того самого, где ещё утром висели мои платья, а теперь их место занимали чужие, пахнущие приторно-сладкими, чужими духами.
Дверь в спальню распахнулась, и муж вышел, неся в руках мой халат - тот самый, мягкий, бархатный, в котором я когда-то чувствовала себя желанной, любимой женщиной. Тот, который напоминал о жизни, которой больше у меня нет.
Он скомкал его в руке, как тряпку.
- На, забери своё, - бросил он, швырнув халат на спинку кресла в гостиной, где я так и стояла со своей подушкой. Я растерянно проследила как моя одежда повисла бесформенной, жалкой кучкой. - Альбина свои вещи развесила. Ей нужно место.
Я не ответила. Не могла. Я стояла и чувствовала, как рвётся что-то в груди: не только любовь, но и собственное достоинство.
В горле пересохло, руки дрожали, в животе - тяжесть, как будто все мои обиды и страхи конденсировались в один горячий комок. Хотелось выть, избить его, заткнуть уши и броситься к двери, но ноги были ватными, в голове хаос, а в душе никакой уверенности в будущем.
Во мне остались только непролитые слёзы и унижение, которое разъедало внутренности изнутри. Но я ещё кое-как держалась, чтобы не начать плакать. Лишь смотрела на свой халат, как на символ всего, что было безвозвратно потеряно.
Я продолжала держать подушку так, будто это был мой последний причал. Она пахла нашими общими ритуалами, нашей общей жизнью: лавандой, свежими простынями, его рубашками, которые я гладила по утрам. Этот запах теперь казался крошечной преступной роскошью, недоступной и нелепой. Не моей.
Альбина вышла следом за Лаврентием с лёгкой улыбкой на губах.
Её походка была изящной и уверенной. Она несла дорожную косметичку. Она прошла в ванную, и через мгновение я услышала, как на полочке зазвенели новые, чужие флакончики. Они вытеснили мои, сдвинули их в сторону, заняли мое место.
Процесс заселения был методичным, безжалостным и публичным. Заканчивалась инвентаризация моей жизни: «место занято - хозяйка исчезла».
- Лавруша, дорогой, - позвала Альбина сладким, нежным голоском, вернувшись в спальню. - А куда я могу повесить это платье? В шкафу немного тесновато. Придется что-то ещё убрать.
- Сейчас, родная, разберемся! - бодро отозвался Лаврентий и побежал к своей любовницы, бросив на меня беглый, ничего не значащий взгляд. - Освободи проход, не стой посредине, как мебель.
Его слова ударили точно в цель.
Меня действительно превратили в элемент интерьера - не видимую, не значимую, просто занимающую место. Я была чужой в собственной квартире. Я была никем.
Я отшатнулась к стене, прижимая к груди подушку. Растерянно посмотрела по сторонам, по чужим вещам, которые так методично заполнили пространство. Я дышала воздухом, который пах теперь по-другому. Это был уже не мой дом. Это был настоящий кошмар.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок, и моё сердце подпрыгнуло так резко, будто собиралось выскочить из груди.
Сын. Антоша. Он ничего не знал. Он возвращался в ад, который мы для него приготовили.
Дверь в прихожей открылась и закрылась. .
Послышались шаги нашего сына - быстрые, уверенные, словно из другой жизни. Я хотела вытереть слёзы, но рука так и осталась зажата в подушке.
Потому что после короткой напряженной паузы я услышала его голос:
- Мам. Что тут происходит?
Пока я пыталась собраться с мыслями в своем опустевшем разуме, Лаврентий как раз в очередной раз вышел из спальни. И сын приподнял бровь, глядя на охапку моих свитеров в его руках.
- Пап, - сухо бросил он, - ты что, гардероб перебираешь? Первый раз вижу, чтобы ты в уборке участие принимал.
Лаврентий дёрнулся, как будто его ударили.
Острый, цепкий взгляд Антона скользнул по отцу с комом моих вещей в руках, по открытой двери спальни, а потом снова вернулся ко мне, прижавшейся к стене с подушкой - жалкой, затравленной.
- А, Антон, хорошо, что ты вернулся, - начал Лаврентий неестественно громким, фальшиво-бодрым тоном. - У нас тут небольшие перемены. Решили немного перераспределить пространство...
Лицо сына, обычно такое сдержанное и спокойное, стало каменной маской. Только глаза, столь похожие на отцовские, сузились, превратившись в две узкие, ледяные щёлочки, полные нарастающей бури.
- Мама, - тихо, с ощутимой сталью в голосе повторил он, обращаясь только ко мне. - Что случилось?
Я попыталась улыбнуться, сказать «всё нормально», «не волнуйся», но губы предательски задрожали, и глаза стали влажными. Я сглотнула, сгорая от стыда и пытаясь найти спокойные объяснения. Но невозможно было облечь в слова тот ужас, что происходил сейчас в моей жизни.
Из спальни выпорхнула Альбина, сияя слегка встревоженной улыбкой. Она подошла к Лаврентию и положила руку ему на плечо.
Я увидела, как у сына на скулах заиграли желваки. Его пальцы сжались в кулаки.
- Антон, здравствуй! Как раз кстати. Мы с твоим папой…
- Я не с вами разговариваю, - отрезал Антон, не удостоив её даже взглядом. Его глаза, полные боли и гнева, были прикованы ко мне. - Мама. Почему ты стоишь здесь с подушкой? Почему