Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Мне стало ясно, что в этом подземелье любой вопрос рано или поздно приводит к архиву, а архив, в свою очередь, ведёт к чему-то, что лучше не тревожить.

— Хорошо, — сказал я. — Начнём с тех, кто пришёл.

Скелет Йорген уже стоял у дальней стены.

Я заметил его не сразу. Он был неподвижен, почти сливался с тренировочным манекеном, если не считать того, что манекен не держал под мышкой собственный череп.

Череп Йоргена лежал у него под левой рукой, словно старый шлем. Правой он придерживал ржавый щит. На доспехах сохранились остатки герба — белая полоса на тёмном металле.

— Вы тоже сотрудник? — спросил я.

— Смотря что вы имеете в виду, — ответил Йорген.

Голос его раздавался глухо и с лёгким скрежетом. Не потому, что скелет был болен. Просто у него отсутствовали голосовые связки, а жаловаться на качество речи он начал, по словам Фиски, ещё при прежнем управляющем.

— Память была в голове.

Он слегка приподнял череп.

— А голова долго хранилась отдельно.

— Где?

— В кладовой.

— Жалоба ещё не рассмотрена.

— Мы вернёмся к этому вопросу.

Йорген повернул череп в мою сторону.

— Это значит, что вы отказываетесь?

— Это значит, что сегодня мы обсуждаем организацию работы.

В его пустых глазницах не было выражения, однако я почему-то понял, что скелет смотрит на меня с осторожностью. Если бы он был живым человеком, это выражение называлось бы «ожидание очередного обмана».

— Сколько лет вы служите в подземелье? — спросил я.

Йорген подумал.

— Сто сорок два года, три месяца и девять дней.

— Вы всё это время были на службе?

— Не всё время. Около двадцати лет я лежал в ящике.

В зал вошли гоблины.

Их было пятеро. Все разного роста, возраста и степени настороженности. Первый нёс деревянный ящик с инструментами. Второй — кружку и книгу, которую не собирался выпускать из рук. Третий надел поверх одежды старый кожаный нагрудник и выглядел так, словно готовился не к собранию, а к обыску. Четвёртая была совсем маленькой, с торчащими ушами и зелёной лентой на голове. Пятый шёл последним и всё время оглядывался, будто опасался, что за ним следуют неприятности.

Утро в подземелье начиналось не с солнца.

Солнце здесь, по вполне очевидным причинам, не водилось, а его отсутствие чувствовалось острее, чем любой сквозняк. Вместо рассвета приходили звуки: сначала где-то далеко, в толще камня, начинала ворочаться вода; потом в коридорах просыпались цепи, доски, старые петли и те механизмы, которые за долгие годы так и не решили, служат они ещё делу или уже только привычке. Чуть позже раздавались шаги, кашель, звон посуды, ругань, чей-то вскрик, ответный крик «я не трогал этот рычаг» и, наконец, густой удар из мастерской, означавший, что Бранн уже встал и мир снова обязан считаться с его существованием.

Я проснулся в комнате прежнего управляющего, которая с вечера казалась тесной, а утром — просто враждебной. Ночью откуда-то из-за стены доносился тихий шёпот. Не слова, а именно шёпот — как будто камень вспоминал разговоры, подслушанные за сотню лет, и теперь перебирал их наугад. На войне мне доводилось спать в телегах, под ними, на мешках с овсом, в мокрой палатке и один раз — стоя, прислонившись к бочке с солониной. Поэтому бессонная ночь меня не удивила. Меня удивило то, что подземелье умело храпеть. В какой-то час из вентиляции донёсся такой басовитый, с присвистом раскат, что я всерьёз решил: один из этажей переворачивается на другой бок.

Фиска, разумеется, уже бодрствовал. Он встретил меня в коридоре с двумя книгами под мышкой, третьей под локтем и выражением лица, с каким честные люди обычно идут на похороны, если покойный оставил после себя много неясных бумаг.

— Я составил предварительный перечень объектов для осмотра, — сообщил он, едва я показался в дверях. — Он не полный, но уже неприятный.

— Хорошее начало дня, — сказал я. — Веди.

— Я и так веду, — с достоинством ответил гоблин и, постучав ногтем по верхней книге, добавил: — Если что-то на нас упадёт, прошу заметить, я предупреждал.

Инвентаризация — слово скучное и полезное. В нём нет ни доблести, ни красоты, ни того блеска, который так любят люди, никогда не составлявшие опись имущества после пожара. Зато в нём есть порядок, а порядок — единственное, что может удержать разваливающееся хозяйство от окончательного перехода в разряд руин с дурной репутацией.

Я взял доску для записей, перо, кусок угля на случай, если чернила опять замёрзнут или исчезнут, и отправился смотреть то, за что теперь отвечал своим именем.

Первым делом мы поднялись к главному входу.

Над аркой, где вчера виднелись лишь потемневшие буквы, ночью, как оказалось, обвалился ещё один кусок камня. Теперь надпись «Подземелье Чёрного Клыка» превратилась в нечто среднее между угрозой и икотой. Буквы осыпались неравномерно, и казалось, будто здание пытается представиться, но не вполне уверено в собственной фамилии.

У входа уже стоял Бранн. Он рассматривал дверные створки с тем суровым интересом, с каким кузнец смотрит на плохо выкованный меч: не без отвращения, но и с определённым профессиональным удовольствием. В руках у него был топор. Не обычный плотницкий, а тяжёлый, широколезвийный инструмент, который одинаково хорошо подходил для колки брёвен, вышибания ворот и убеждения спорщиков в том, что спор завершён.

— Доброе утро, — сказал я.

— Смотря для кого, — заметил Бранн. — Двери сгнили.

Он произнёс это с уважением. Хороший мастер всегда умеет оценить качественную работу времени.

Я подошёл ближе. Дерево действительно было в жалком состоянии: нижние доски почернели от сырости, железные полосы проржавели, из щелей рос мох, а один угол выглядел так, будто его долго и терпеливо обгладывало нечто зубастое, но без особой срочности. Петли держались на каменной кладке прочнее, чем на самих створках.

— Их надо менять, — сказал я.

— Можно и не менять, — возразил Бранн. — Можно снять.

— И поставить новые.

— Нет. Просто снять. Без дверей будет проще.

— Кому именно?

— Всем, кто в них врезается.

— В подземелье должен быть вход, который закрывается.

Бранн посмотрел на створки и слегка качнул топором, как человек, привыкший выражать мысль не столько словами, сколько их естественным продолжением.

— Если срубить вот