Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
Рома.
Задрал голову, руки в карманах, и, поймав мое лицо в щелке занавески, расплывается в улыбке — такой довольной, такой наглой и одновременно такой родной, что я готова его убить. И спуститься к нему сию же секунду. Одновременно. Сердце рвется из груди, а ноги уже сами несут.
Он манит меня пальцем, медленно, дразняще.
Я мотаю головой. Одними губами:
— Ты с ума сошел? Мама дома!
Он пожимает плечами. И садится прямо на нашу лавочку у забора. Мол, никуда не тороплюсь, буду ждать тебя всю ночь, если надо.
Ах ты ж…
Я натягиваю тонкий халат прямо поверх пижамки, сую ноги в тапки и, кляня себя и его последними словами, выскальзываю в сени. Дверь открываю по миллиметру — я знаю каждый ее скрип, и просачиваюсь во двор.
Ночь теплая, влажная от росы. Пахнет флоксами и остывшей землей, свежей зеленью и чем-то таким родным, деревенским… Луна висит над сараем круглая и наглая, как Ромина улыбка, заливая все серебристым, волшебным светом.
— Ты совсем? — шепчу я, подлетая к нему, сердце стучит где-то в горле. — А если мама услышит? А если тетя Валя?
— А ты тише говори, — он встает с лавочки, и мы оказываемся слишком близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. — И никто не услышит.
— Рома!
— Маша…
Он произносит мое имя так, будто пробует на вкус, медленно, с нежной хрипотцой, и вся моя заготовленная злость куда-то испаряется, тает, как снег под солнцем.
— Я весь вечер сидел и думал, — говорит он тихо. — Что зря нас теть Валя спугнула.
— Ничего не зря, — я скрещиваю руки на груди. Последняя линия обороны. — Очень даже вовремя. Потому что это… это было ошибкой…
— Да? — он делает шаг. — А по твоим глазам не скажешь.
— А ты по глазам не читай.
— А как же тогда? — он наклоняет голову, и лунный свет скользит по его скуле, по этой дурацкой фиолетовой челке, которая днем лезет ему в глаза, а сейчас, в темноте, кажется просто темной и такой притягательной. — Ты ж мне словами ничего хорошего не говоришь. Приходится по глазам читать твои пошленькие мысли.
Я открываю рот. Чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, вернуть себе хоть каплю достоинства.
А он берет мое лицо в ладони.
Осторожно. Так же, как днем, — давая мне сто раз отстраниться, отвернуться, сбежать…
И я снова ничего не делаю.
Просто стою в мокрой от росы траве, задрав к нему лицо, и жду, дрожа всем телом.
Он целует меня.
И на этот раз — никакой тети Вали. Никакой калитки. Никакого сердца в пятках. Только мы вдвоем под этой яркой полной луной.
Он целует меня медленно, глубоко, с такой нежной страстью, будто у нас впереди целая ночь и целое лето, и торопиться совершенно некуда. Его губы теплые, мягкие и в то же время такие жадные, он чуть прикусывает мою нижнюю губу, посасывает ее, и по мне прокатывается такая сладкая, тягучая, горячая дрожь, что ноги подкашиваются. Я цепляюсь за его футболку, впиваясь пальцами в ткань, чтобы не осесть в траву, а он углубляет поцелуй, проникая языком, и это уже не просто поцелуй — это огонь, который разливается по венам, сладкий, обжигающий, заставляющий меня стонать ему в рот. Его сладковатый вкус, с легкой мятой и чем-то неуловимо мужским — сводит с ума. Я отвечаю ему, сама не своя, целую жадно, страстно, забывая обо всем, отдаваясь этой волне желания, которая накрывает меня с головой.
— Вот, — выдыхает он мне в губы, голос хриплый и дрожащий. — Совсем другое дело…
— Молчи, — шепчу я и сама тянусь за новым поцелуем, нетерпеливо, голодно.
Он тихо смеется — довольно, счастливо, с этой своей наглой нежностью — и, не отрываясь от моих губ, пятится назад к лавочке. Опускается на нее первым, широко расставив ноги, и уверенно тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь — ноги сами несут, и уже через секунду я оказываюсь у него на коленях, оседлав его бедра. Халат задрался высоко, пижамка почти ничего не прикрывает, и от ощущения его твердого, горячего возбуждения под собой у меня перехватывает дыхание.
Поцелуи становятся совсем другими — более глубокими, влажными, почти развратными. Он целует меня так, будто хочет проглотить, языком властно исследует мой рот, покусывает губы, тянет нижнюю в рот и сосет, пока я не начинаю тихонько поскуливать. Я отвечаю ему не менее жадно, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь грудью к его груди, двигаясь на нем медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он твердеет еще сильнее под тонкой тканью.
— Рома… — выдыхаю я ему в губы между поцелуями.
— Можно? — шепчет он, уже скользя ладонями по моим бедрам под подол халата. Пальцы горячие, чуть шершавые, и от их прикосновения по коже бегут мурашки.
Я киваю, почти не разрывая поцелуй.
— Можно…
Его руки сразу забираются выше, под тонкую майку, гладят обнаженную кожу спины, талии, поднимаются к груди. Большие ладони обхватывают меня, большие пальцы ласкают чувствительные вершинки, и я выгибаюсь в его руках, прижимаясь к нему еще теснее. Он стонет мне в рот — низко, хрипло, и это звук отдается прямо между моих ног.
Я чувствую, как он пульсирует подо мной, твердый и горячий, и нарочно двигаюсь медленнее, сильнее притираясь, прокатываясь по всей его длине. Дразню. Улыбаюсь в поцелуй, когда он сжимает мои бедра сильнее, а дыхание становится прерывистым и тяжелым.
— Ягодка… ты меня убиваешь, — рычит он тихо, целуя уже почти яростно, глубоко, влажно, и его руки под майкой становятся еще смелее, сжимают, ласкают, исследуют каждую чувствительную точку.
Он отрывается на секунду — только чтобы перевести дыхание, — и прижимается лбом к моему лбу. Мы дышим, как загнанные, оба, горячими, прерывистыми вздохами. Его руки все еще под моей майкой, большие ладони обхватывают грудь, большие пальцы медленно водят кругами по уже твердым соскам. Каждый круг отдается у меня между ног горячей пульсацией.
— Рома… — шепчу я, и в голосе уже