Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

И захлопнул дверь раньше, чем я успел ответить.

Я сидел и смотрел на закрывшуюся дверь дома Кроссов, и в груди у меня было что-то тёплое и очень неудобное. С этим ощущением я в прошлой жизни справлялся плохо. В прошлой жизни у меня было мало людей, которые предлагали мне помощь, зная, что помочь не смогут.

Машина тронулась.

Я откинулся на спинку, прикидывая, как быстро доберусь до койки и сколько часов у меня есть до того, как надо будет вставать и заниматься глазами Алисы. Минут через пять поймал себя на том, что за окном не то.

Фонари кончились. Пошли деревья. Дорога шла вверх и забирала вправо, а мой дом был совсем в другой стороне, и вообще всё, что мне сегодня требовалось от этого мира, находилось на юге.

Мы ехали на север.

Я повернулся к Эйре.

Она сидела рядом, сложив руки на коленях, прямая, как на приёме, и смотрела вперёд с тем самым лицом, с каким её семья, надо думать, объявляет войну и сватает наследников.

— Дедушка приглашает тебя на ужин, — сказала Эйра. — Сегодня.

— Сейчас девять вечера.

— Он ужинает поздно. — Она чуть повернула голову. — И он сказал передать дословно, Алекс. «Скажи ему, что он не откажется».

Я посмотрел вперёд, на дорогу, где фары выхватывали из темноты сосны, и на затылок Вэй Чена, который вёл ровно, как вёл всё это время.

Значит, каждое слово, сказанное мной в этом салоне, было сказано человеку, который передаст его старику ровно через сорок минут. И значит, старый генерал, приглашая меня, уже знал, что я не откажусь, потому что человек, который весь день выкладывает свою версию для чужих ушей, идёт на такой ужин с большим интересом, чем на любой другой.

Хорошо сработано, дедушка Цао. По-моему, мы поладим.

— Не откажусь, — сказал я.

Каменные ворота открылись раньше, чем машина к ним подъехала, и это была первая любезность вечера. Вторую я получил у крыльца: Эйра вышла и пошла в дом одна, не оглянувшись и не сказав мне ни слова, а значит, ей велели не присутствовать.

Старик развёл нас заранее. Внучка получила свой дом, ужин и постель, а я получил разговор без неё.

Тесак ждал у дверей и повёл меня не тем путём, которым мы шли в прошлый раз, а через галерею, мимо сада, словно показывая ещё частичку дома господина Цао Два Ножа. Ещё несколько раз повернув, мы пришли туда, где в конце коридора горел один тёплый огонёк. По дороге он не сказал ни слова и не оглянулся ни разу, зато шёл так, чтобы я всё время был в поле его бокового зрения. Профессиональная вежливость и одновременно полный контроль ситуации.

Кабинет Цао Чена не изменился с прошлого раза. Деревянный истукан му жень чжуан в углу, тёмное дерево, вытертая на трёх точках лаковая патина. Манекен для парных ножей со старыми следами связок. Картина воды с одинокой веткой на стене напротив входа, повешенная так, что человек, садящийся в кресло для гостей, видит её первой.

Хозяин сидел за низким столом, и перед ним стояла жаровня с чугунным чайником.

Не ужин, а чай.

Значит, слово «ужин» в приглашении означало ровно то, что оно означает в домах определённого сорта: приходите, у нас будет длинный разговор, а еду мы упомянули из вежливости.

— Садитесь, юноша.

Я сел напротив и сложил руки на коленях, как положено сидеть перед старшим, когда ты младше на шестьдесят лет и старше на целую жизнь. Цао не поднял глаз. Он готовил воду: снял чайник, послушал звук, вернул на огонь.

Мы молчали, пока вода не дошла.

Он налил первую заварку и слил её мимо чашек, промывая лист, и делал это так, как делают люди, которым за руками следить не надо. Вторую разлил по чёрным глиняным пиалам. Пар пошёл вверх ровно, без завихрений, и я поймал себя на том, что смотрю на этот пар с удовольствием старого пьяницы, увидевшего знакомую бутылку.

Двести лет назад я пил такой чай в комнатах, где решались судьбы провинций. Теперь сидел напротив старика в тёмном халате, и Небо, как я понимаю, посмеивалось где-то у себя наверху.

Я принял пиалу двумя руками и поклонился — не глубоко, ровно на ту глубину, какая полагается гостю, который знает цену чаю и не набивает себе цену знанием.

Цао наконец на меня посмотрел.

— Вы убили Отто фон Крампфа сегодня на рассвете, — сказал он. — Голыми руками, за семь минут, в круге под барьером, при свидетелях. Он был на четыре ранга выше вас и на тридцать лет опытнее.

— Всё так.

— Не спрашиваю как. — Он отпил. — Спрошу другое. Вам понравилось?

Хороший вопрос. В первые три секунды я успел придумать четыре ответа, три из которых были красивыми и лишь один был действительно честным. Красивые я отложил. Старик за свою жизнь съел столько красивых ответов, что от них у него, надо думать, изжога.

— Работа была чистая, — сказал я. — А чистой работой я доволен всегда. Если же вы про человека, то мне ни капли его не жаль. Он был редкостным ублюдком, к тому же пришёл за моей жизнью и умер, потому что слишком поверил в себя.

Цао молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: ответ он взвесил.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о деле.

Он поставил пиалу и сложил руки перед собой, и по этому движению я понял, что вступление кончилось.

— Моя внучка разорвала помолвку публично, и всё это засвидетельствовано при его сиятельстве графе и при прессе, — сказал Цао Чен. — Она сделала то, чего добивалась целых два года. Я не мог ей помочь разорвать эту помолвку, слово, данное семьёй, нерушимо. Благодаря вашей информации я сумел объявить войну и остановил свадьбу, но помолвку разорвать не мог. Думаю, вы понимаете, что разрыв между криминальной семьёй и дворянами оплачивается либо деньгами, либо кровью, либо так, как сделала моя внучка. Денег у Эшбернов мало, но совет не дал бы тройную цену за разрыв. Пролить кровь означало бы подставить