Папа для Капризули - Рин Скай

— Почему ушли с предыдущего места?

— Компания сменила профиль, должность сократили. Могу предоставить рекомендации.

— Знание документооборота?

— В полном объеме. Входящая и исходящая корреспонденция, приказы, служебные записки, протоколы. Владею деловой перепиской. Работала с конфиденциальной информацией.

— Ненормированный график?

— Готова.

— Стресс?

— Это часть профессии.

Я несколько секунд смотрю на нее. Ни кокетства. Ни ужимок. Ни желания понравиться любой ценой.

— Когда сможете выйти?

— Завтра.

— Хорошо. Вы приняты. Оформление через отдел кадров. Испытательный срок — три месяца.

— Спасибо. Я не подведу.

— Надеюсь.

Она встает, спокойно кивает и выходит. Вот это уже похоже на нормальный разговор.

Я тоже выхожу в приемную и на секунду останавливаюсь возле пустого стола Антонины. Провожу пальцами по краю столешницы и чувствую, как внутри снова поднимается тяжелое, вязкое беспокойство.

Я скучаю по ней.

Настолько, что сам себе не хочу в этом признаваться.

Достаю личный телефон. Экран темный. Ни звонка. Ни сообщения.

Хмурюсь.

Почему не позвонила? Ей плохо? Спит? Или, наоборот, ей настолько тяжело, что не до телефона? Я сам дал ей номер и сказал звонить в любое время. Значит, либо держится из последних сил, либо не хочет меня беспокоить. Второе на нее очень похоже.

И это бесит меня почти так же сильно, как тревожит.

Я возвращаюсь в кабинет, но уже понимаю, что на сегодня с меня хватит. Открываю ежедневник, переношу часть вечерних задач, вызываю водителя, потом отменяю вызов. Нет. Поеду сам.

Сначала — в гипермаркет.

Нужно купить ей нормальной еды. Все, что действительно нужно выздоравливающему человеку: курицу, индейку, рыбу, овощи, фрукты, творог, йогурты, крупы. Для Аришки — что-нибудь вкусное. И лекарства. И витамины. Я понимаю, что уже выдал ей премию, но этого мало. Слишком мало.

Антонина заслуживает гораздо большего.

Я беру ключи от машины и на ходу гашу в кабинете свет. Перед глазами снова стоит ее лицо — бледное, упрямое, растерянное, ее пальцы в моей ладони, когда у нее брали кровь на анализ. Тонкие, холодные, доверчиво сжавшие мои.

У меня в груди что-то тяжело сжимается.

Я больше не могу просто сидеть в офисе и ждать новостей.

Мне нужно увидеть ее самому.

Глава 16

АНТОНИНА

Вечер тянется медленно, вязко, как теплый кисель. Лежать невыносимо скучно, но стоит мне только подняться с дивана, как мир тут же начинает покачиваться, стены плывут, а в висках неприятно стучит. Я упрямо встаю уже, наверное, раз в десятый, делаю два шага и снова опускаясь обратно на подушку.

— Мам, ты опять упала лежать? — серьезно спрашивает Аришка, забираясь ко мне под бок.

— Не упала, а прилегла, — вздыхаю я.

Маруська возится на кухне, гремит кружками и периодически заглядывает ко мне, как строгая медсестра.

— Тонь, ты хоть воды попей.

— Пила уже.

— Еще попей. Ты сегодня бледная, как сметана.

— Очень поэтичное сравнение, — бормочу я.

Аришка тем временем усаживает на моем животе своего зайца.

— Мама, а ты не умирай, ладно?

Я вздрагиваю и тут же приподнимаюсь на локте.

— Аришка! Что за слова такие?

Она хлопает глазами.

— Ну просто если ты умрешь, кто мне косички будет делать? Маруся криво делает. У меня потом голова болит.

Из кухни доносится возмущенное:

— Я, между прочим, слышу!

— А я правду говорю! — радостно сообщает дочь.

Я смеюсь, хотя от смеха немного тянет в боку. Господи, ну и ребенок. Три года, а язык уже острее, чем у некоторых взрослых.

Но как только в комнате становится тише, мысли снова возвращаются к нему.

К Григорию Андреевичу.

И уже не как к начальнику.

Это-то и пугает больше всего. Я не собираюсь влюбляться в собственного начальника. Это никуда не годится!

Я лежу, смотрю в потолок и понимаю, что почти ничего о нем не знаю. Только сухие, обрывочные факты, которые слышала случайно или замечала сама. Компания принадлежит ему. Семья у него обеспеченная, полная. Он явно с детства привык к другому уровню жизни. Когда-то серьезно занимался боксом, сплетницы в нашей компании часто об этом вспоминают. А еще это видно по его плечам, по движениям, по тому, как он держится. Даже в дорогом костюме в нем чувствуется сила. Настоящая, мужская, спокойная. Такая, которой не нужно никому ничего доказывать.

Кольца он не носит. Значит, скорее всего, не женат.

Но это ничего не значит.

У такого мужчины наверняка кто-то есть. Женщина. Красивая, ухоженная, из его круга. Та, которая знает, какие столовые приборы подаются к рыбе, и никогда не покупает колготки по акции. Не такая, как я — с синяком, на больничном и с кастрюлей супа на три дня.

Я прикрываю глаза и тут же вспоминаю, как сегодня утром он держал меня за руку в больнице. Как смотрел — внимательно, хмуро, будто мое состояние действительно имело для него значение.

Я могла бы ему позвонить. Хотя бы поблагодарить за премию. Это ведь не просто помощь — это огромная помощь. Но я не звоню. Не хочу отвлекать его из-за такого пустяка. Не хочу, чтобы он решил, будто я ищу повод напомнить о себе. Он терпеть не может навязчивость. Он никогда не заводил романов на работе. А я… я слишком хорошо знаю, как легко женщину могут не так понять.

Я так и лежу в этих мыслях, когда вдруг раздается звонок в дверь.

У меня мгновенно все холодеет внутри.

Антон.

Первая мысль именно такая. Резкая, липкая от ужаса, страшная. Я даже сжимаю пальцы в кулак.

Маруська идет в прихожую.

— Я открою!

Аришка, подпрыгнув, несется следом и радостно кричит:

— Это утренний дядя пришел!

Я даже не успеваю ей ответить, что она, скорее всего, ошибается, как из прихожей доносится знакомый низкий голос.

— Добрый вечер. Я пришел проведать Антонину Александровну.

У меня сердце спотыкается.

Григорий Андреевич.

Я не верю собственным ушам и приподнимаюсь на диване. Через секунду он появляется в дверях комнаты — высокий, в темном костюме, с огромными пакетами в обеих руках.

— Вот, принес продукты и лекарства, — говорит он, чуть приподняв пакеты. — Куда отнести?

— На кухню, — быстро отвечает Маруська. — Вот сюда.

Он кивает, уходит за ней, а я все еще смотрю в пустой дверной проем, не понимая, как это вообще возможно. Через минуту он