Прихоть - Асти Брамс
Он оставался непоколебим. Только глубокая, тёмная складка между бровей выдавала какое-то внутреннее напряжение. Оказалось, Стахов и не думал делать то, чего я боялась. Лишь раздел меня, после чего сразу уверенно поднял с кровати.
Я уже не сопротивлялась. Сотрясаясь от тихого плача, уткнулась лицом в его плечо, не в силах и не желая ничего видеть. Было бесконечно стыдно. За свои слёзы, за слабость, выставленную напоказ. За то, что я, такая гордая и решительная ещё вчера, теперь была разбита и беспомощна.
Я не видела, как Стахов бережно, почти осторожно, опустил меня в наполненную водой ванну. Теплота обняла моё измученное, зябкое тело, заставив невольно вздрогнуть и распахнуть глаза. Я успела инстинктивно положить руки на бортики, стараясь не погружать раны.
Сквозь пелену слёз я проследила, как мужчина снял пиджак, повесил его на крючок, и неспеша закатал рукава своей белой рубашки. Затем он вновь приблизился к ванне, неспешно опустился на корточки и задумчиво коснулся поверхности воды пальцами, будто проверяя температуру.
– Только не говори, что ты будешь меня мыть, – выдавила я надломленным, язвительным голосом.
Стахов поднял на меня взгляд из-под темных бровей. Не оценивающий, не насмешливый – прямой и спокойный. И почему-то от этого взгляда к лицу прилила кровь, делая щеки горячими. Странная реакция. Он ведь уже видел меня голой, но сидя в воде, прикрытая лишь ее прозрачной глубиной, я чувствовала себя обнаженной сильнее, чем прошлой ночью. Быть может, потому что тогда голову отключил адреналин, а сейчас я была восприимчивее из-за уязвимости и этой бытовой близости.
– Можешь справиться сама, – неожиданно сказал мужчина бесстрастным тоном. – Но имей в виду, что сразу после мне придется вызвать врача, чтобы зашить твои ладони.
Меня передернуло. Машинально взглянула на свои руки, лежащие на бортиках. Под водой края ран бледнели и разворачивались, как маленькие, зловещие рты. Боль, притупленная эмоциями, теперь напоминала о себе четким, ноющим сигналом.
Я отвела взгляд. Мог бы не пугать врачом… Я и сама понимала, что даже поднять мочалку будет пыткой. А помыться хотелось. Отчаянно. После утреннего душа меня ждал целый день слез, нервного пота и пыли, собравшейся на полу. Я чувствовала себя грязной не только снаружи, но и внутри – казалось, только вода сможет облегчить мое состояние. Поэтому я промолчала, когда Стахов взял большую, мягкую мочалку, намылил ее густой пеной с тонким, свежим запахом сандала, и без прелюдий провел ей по моему плечу.
Замерев, я резко уставилась на узоры настенной плитки, стараясь абстрагироваться. Его движения не были нежными, но плавными и эффективными. Будто мужчина мыл дорогой, хрупкий фарфор, который нужно очистить, не повредив. Мочалка скользила по коже моих плеч, обрисовывая ключицы, спускалась по рукам, осторожно минуя запястья с ранами. Стахов не просил меня подняться или сменить позу. Просто погружал руку с мочалкой в воду, и ладонь, обернутая мягкой тканью, проводила по моему животу, бокам и бедрам. Каждое прикосновение было беззастенчивым, но лишенным какого-либо скрытого смысла – только гигиена. Правда, от этой деловитой интимности внутри все сжималось в тугой, тревожный комок.
– Сколько времени ты собираешься держать меня здесь? – спросила я в какой-то момент, не выдержав тяжелого молчания. Голос прозвучал напряженно, но уже без истерики.
Мужчина замедлился, намыливая мою спину.
– Еще не решил, – ответил хмуро, как будто речь шла о сроке поставки стройматериалов.
Я усмехнулась, а в горле вновь появилась горечь.
– Скоро решишь. Я быстро наскучу тебе, – заявила самоуверенно. – Потому что не собираюсь больше играть в покладистую овечку! А значит, тебе придется насиловать меня… Кирилл. Каждый раз.
Рука Стахова резко остановилась. Он повернул голову, и впился в меня острым взглядом. То, что я назвала его по имени, явно возымело эффект.
– Я не буду тебя насиловать, Мия.
Низко и чеканно. Кажется, впервые в его голосе прозвучала не просто констатация, а что-то вроде… обещания? Или запрета самому себе?
Я сглотнула, но не отступила.
– Значит, между нами больше ничего не будет! – выпалила, вкладывая в слова весь свой жалкий, оставшийся напор.
Кирилл изогнул бровь. В следующее мгновение его рука с мочалкой вдруг скользнула вверх по внутренней стороне моего бедра и легла теплой, влажной тяжестью прямо между ног.
От неожиданности я дернулась так, что вода хлынула через край. Пальцы машинально вцепились в края ванны, игнорируя боль.
– Не провоцируй меня, девчонка, – прозвучало прямо у моего уха тихо, но с такой стальной интонацией, что по спине пробежал холодок. – И не зарекайся по чем зря.
Рвано дыша, я дико захотела сказать что-то дерзкое и язвительное в ответ, но язык будто прилип к небу. Внутри собрался ком странной, животной трусости – не страха перед болью, а страха перед этой непредсказуемой гранью его контроля. В конце концов, я стиснула зубы и больше не произнесла ни слова.
Ванные процедуры были оперативно закончены. Затем Стахов аккуратно, но быстро обработал мои раны, каким-то щиплющим, прозрачным раствором из аптечки и помог мне вылезти из ванны, завернув в огромное, пушистое полотенце. В его движениях не было ни капли лишнего. Такая… деловая и безэмоциональная забота, которая бесила до скрежета зубов. Я даже не думала обольщаться или расслабляться. И не позволяла себе таять от этой внезапной перемены в обращении. Он – враг. Точка.
Вернувшись в спальню следом за мужчиной, я увидела, что там царит идеальная чистота. Ни осколков, ни следов моего утреннего погрома, ни столика на колесах. Посреди комнаты теперь стоял новый, низкий стол, заставленный тарелками под серебряными крышками. Оттуда пахло чем-то невероятно вкусным.
– Садись, – приказал Кирилл, указывая на кресло.
– Я не хочу есть, – почти рефлекторно, огрызнулась я.
Стахов задержал на мне тяжелый и не терпящий возражений взгляд.
– Я сказал, садись.
Поджав губы, я нехотя подчинилась. И стоило опуститься в кресло, как в тот же миг мой предательский желудок, давно пустой, громко и жалостливо заурчал, сжимаясь от голода. Я покраснела, ненавидя свое же тело.
Кирилл сел напротив. Молча снял крышку с