Измена. Сын от любовницы - Яра Славцева

меня за талию и смотрит не в камеру, а на меня. Такой кадр обычно любят все: «посмотрите, как он на неё смотрит». И только я знаю, что через два часа после этого фото он сорвался на звонок, потом ушёл на встречу и вернулся под утро, даже не объяснив. Мы на яхте. Я в белом платье. Он в рубашке с закатанными рукавами. Красивые до неприличия. Мы дома перед Новым годом. На мне красная помада, на нём редкая улыбка. Снимки выглядели как доказательство любви. На деле это были доказательства того, как убедительно могут выглядеть иллюзии.

Я долго смотрела на них. Потом начала удалять. Не в порыве. Спокойно. По одной. Париж. Яхта. Новый год. Ресторан. Отель у озера. День рождения. Я удаляла не память. Я удаляла ложную версию своей жизни, в которой всё ещё можно было притворяться, что у нас была история любви, а не история присвоения. Когда дошла до свадебных фото, палец дрогнул. На них мы были молодые, слишком красивые и слишком уверенные, что сами выбрали свою судьбу. Я в белом кружеве. Он в чёрном. Взгляд у него уже тогда тот же — жёсткий, спокойный, уверенный, что мир ляжет так, как он считает нужным. А у меня в глазах такое открытое счастье, что смотреть больно. Я долго держала фото на экране. Потом нажала удалить. Не потому что не помнила. Потому что больше не хотела жить в музее собственной ошибки.

Телефон завибрировал. Номер незнакомый. Я уже хотела сбросить, но потом почему-то ответила.

— Анастасия Викторовна? Это Игорь Руднев.

Юрист Максима. Конечно.

— Слушаю.

— Максим просил передать, что готов встретиться в любое удобное для вас время. Лично. Или в моём присутствии. Как вам комфортнее.

Как вам комфортнее. Интересно, он репетировал эту фразу?

— Мне не комфортно вообще, Игорь Сергеевич.

На том конце повисла короткая пауза.

— Понимаю.

Нет, подумала я. Не понимаете. Но хотя бы не изображаете ложную близость.

— Что он хочет обсуждать? — спросила я.

— Прежде всего ситуацию. Ваши дальнейшие шаги. И возможные договорённости.

Договорённости. Снова язык не брака, а сделки.

— Передайте Максиму Андреевичу, что мои дальнейшие шаги касаются прежде всего меня. А с ним я буду говорить тогда, когда сама сочту нужным.

— Я передам.

— И ещё, — сказала я, сама удивившись собственному спокойствию. — Если он попытается давить через счета, имущество, охрану, связи или прессу, я сделаю всё максимально публичным. Прямо. С именами. Без красивых формулировок.

На этот раз пауза была длиннее.

— Я тоже это передам.

— Передайте.

Я закончила вызов и несколько секунд стояла, глядя в тёмное окно. Удивительное чувство. Я только что впервые за много лет разговаривала с частью мира Максима без страха. И, кажется, меня наконец услышали.

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

Максим

Когда Игорь пересказал её слова, я слушал молча. Очень внимательно. Каждую паузу. Каждую интонацию. Не потому что не доверял ему. Потому что пытался понять, в каком состоянии она сейчас находится.

— Дословно? — спросил я.

— Почти.

Я кивнул. Потом повторил про себя: «Если он попытается давить через счета, имущество, охрану, связи или прессу, я сделаю всё максимально публичным». Холодно. Чётко. Без слёз. Без угроз на эмоциях. Это уже не было похоже на раненую женщину, которая просто хочет, чтобы её пожалели. Это было похоже на человека, который встал. И именно это встревожило меня сильнее любых возможных истерик.

— Она говорит серьёзно, — сказал Игорь.

— Я слышу.

— И ещё. Она уже не боится.

Я поднял на него взгляд.

— Думаешь, раньше боялась?

Он выдержал паузу слишком долго, чтобы ответ не прозвучал грубо.

— Думаю, раньше она слишком любила тебя, чтобы идти против. Теперь это закончилось или почти закончилось.

Слова царапнули. Я хотел возразить. Сказать, что любовь не выключается за ночь. Что Настя не из тех женщин, которые быстро остывают. Что между нами слишком много телесной памяти, слишком много прожитого, слишком крепко она была встроена в мой ритм. Но промолчал. Потому что всё это могло быть правдой и не иметь уже никакого значения.

— Я поеду к ней, — сказал я.

— Не надо.

— Я не спрашивал.

— А зря. Потому что ты поедешь не к прежней Насте. И если начнёшь говорить с ней так, как привык, потеряешь окончательно.

Я встал.

— Хватит советов.

— Тогда хотя бы слушай факты. Сейчас у тебя есть шанс сделать единственную разумную вещь: признать вину без торга. Без объяснений про наследника, род, давление, мать, бизнес и так далее. Иначе ты прозвучишь как законченный циник.

Я застегнул пиджак.

— «Прозвучу»?

Игорь смотрел на меня в упор.

— Иногда правда о человеке и то, как он звучит, совпадают. Подумай об этом по дороге.

Я вышел из кабинета прежде, чем ответить. Лифт спускался мучительно долго. В машине я сидел несколько минут, не заводя двигатель. Признать вину без торга. Легко сказать. А что именно я должен признать? Что изменил? Да. Что был трусом и не сказал вовремя? Да. Что позволил матери устроить из этого фарс? Да. Что сам перешёл черту, оставив её на трассе? Да. Но дальше начиналось то, с чем я не умел работать. Нужно было говорить не фактами. Чувством. А вот это всегда давалось мне хуже всего.

Я поехал к дому Лены. Не для сцены. Не для давления. Я правда хотел увидеть Настю и понять, осталось ли между нами хоть что-то, кроме руин и моего отвратительного умения всё доводить до точки невозврата. Но у подъезда меня встретила не она. Лена. Она вышла раньше, чем я успел нажать домофон. Значит, следила из окна. Умно. Она всегда меня недолюбливала. Теперь, вероятно, получила для этого официальный повод.

— Её нет дома, — сказала она, подходя.

Я посмотрел на неё.

— Где она?

— Не твоё дело.

— Лена…

— Нет, Максим. Теперь — нет. Ты потерял право задавать такой тон.

Я медленно выдохнул.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Надо было говорить до того, как ты выкинул её ночью на трассу.

Интересно, как быстро это слово стало звучать в чужих ртах: выкинул. Грубо. Зато точно.

— Я знаю, что поступил… — начал я и сам почувствовал, насколько чужеродно звучит для меня эта конструкция.

Лена усмехнулась.

— Ты даже извиняться