Нарушу все твои законы - Татьяна Бэк

– Самоуважение? – я фыркнул с презрением, которое тут же возненавидел сам, но остановиться не мог. – И где оно было, когда ты рыдала на парковке больницы? Или когда твой бывший муж-алкаш шантажировал тебя? Оно что, включается выборочно? Только когда нужно от меня отгородиться?!

Ирма рвано втянула воздух, будто я её ударил.

– Это низко и больно! – прошептала она.

– Правда всегда болезненная! – крикнул я, сворачивая в безлюдный променад у реки и резко тормозя. – Потому что она про нас, реальных! А не про картинки в твоей голове, где всё должно быть правильно и стерильно! Да, я из другого мира! Из мира, где выживают, а не ноют! И знаешь что? В этом моём «неправильном» мире есть одно железное правило: если что-то ценно – за это дерутся! А не сдают позиции при первой же насмешке какой-то шлюхи!

– Не называй её так, это оскорбление… – автоматически сказала Ирма, адвокатский рефлекс сработал даже сейчас.

– Буду называть как хочу! Потому что она для меня – НИЧТО! А ты… – я схватился за руль так, что костяшки побелели, и выпалил, наконец, то, что клокотало во мне с той самой ночи в её прихожей, да что там – с первого дня в суде, когда она ткнула в меня своей шпилькой. – А ты для меня – ВСЁ! Понимаешь? Всё! Я влюблён в тебя, Ирма! До потери пульса, до одури, до того, что готов порвать любого, кто посмотрит на тебя косо! И мне насрать на наши «разные миры»! Я свой мир под тебя перекрою, если надо! Но ты… ты даже не пытаешься впустить меня в свой!

В салоне воцарилась оглушительная тишина, как после взрыва. Ирма смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался шок, недоверие и какая-то дикая, щемящая надежда. Её губы дрожали.

– Ты… ты не должен так говорить, – выдохнула она. – Ты не понимаешь…

– Я всё понимаю! – перебил, отстёгивая ремень безопасности и поворачиваясь к ней всем корпусом. – Ты боишься. Боишься, что это ненадолго. Боишься снова обжечься. Так вот новость, госпожа адвокат: я тоже боюсь! Боюсь, что ты одумаешься и свалишь к своей «правильной» жизни или что моего прошлого тебе будет слишком много! Но я не бегу! Я здесь! А ты? Что ты делаешь?!

Женщина не ответила, продолжая просто смотреть, словно увидела меня впервые. А потом медленно, как во сне, протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло. Этот простой жест снёс остатки моей ярости, оставив только голую, неуёмную потребность.

Я накрыл её руку своей, прижал к щеке, закрыл глаза.

– Не уходи, – хрипло прошептал я. – Пожалуйста.

И тогда она пошевелилась, отстегнула свой ремень безопасности. На секунду у меня похолодело внутри – она уйдёт, но Ирма перелезла через центральную панель, неловко, цепляясь, и оказалась у меня на коленях в тесном пространстве водительского кресла. Её руки вцепились в мои волосы, её губы нашли мои в темноте. Мы оба замерли, боясь даже дышать, а затем нас сорвало. Больше невозможно было терпеть.

Ирма рвала на мне рубашку, пуговицы отлетали с тихими щелчками. Мои руки задрали её чёрное платье, порвав тонкую ткань. Не было времени, не было места. Было только жгучее «сейчас». Я откинул сиденье назад, она оказалась сверху, её бёдра сжимали меня, глаза в полумраке, озарённые светом уличного фонаря, горели тёмным, диким огнём.

– Докажи, – прошептала она, быстро расстёгивая мою ширинку и опускаясь на меня. – Докажи, что это не игра.

Я ответил движением, резким, глубоким, вгоняя себя целиком внутрь её узкой влажности и жара. С силой держал Ирму за бёдра, ведя этот яростный, неистовый танец в тесноте салона, где пахло кожей, её духами и нашим общим безумием.

Дикая тигрица кусала моё плечо до крови, чтобы заглушить крик, когда её накрыло. А когда конвульсии наслаждения отпустили её тело, и Ирма обмякла на мне, я перевернул её, прижал к холодному стеклу пассажирской двери и взял своё. Медленно, жёстко, неотвратимо, глядя прямо в шальные глаза, в которых не осталось ни страха, ни сомнений, только отражение моей собственной, безграничной одержимости ею.

Когда всё кончилось, мы лежали сплетённые в клубок на откинутых сиденьях, дыша с трудом. Пот стекал по спине, щипал глаза. Где-то на полу валялась наша порванная одежда.

Я прижал голову Ирмы к своему плечу, чувствуя, как её сердце колотится в унисон с моим. – Ты моя, – прошептал я в её волосы, уже без злости, с той самой первобытной уверенностью, которая не требовала доказательств. – И никуда я тебя не отпущу. Никогда. Забудь.

Пожалуй, впервые я испытывала такой трепет, входя в зал судебного заседания. Я всегда умела оставлять эмоции за дверьми, но не сейчас…

Сегодня должен был решиться исход дела Марка. На скамье подсудимых он сидел не в своей привычной майке или кожаной куртке, а в строгом, слегка мешковатом тёмном костюме. Он выглядел чужим в этой одежде, но его поза, его прямой взгляд, устремлённый на меня, был прежним – непоколебимым.

Я отводила глаза, чувствуя, как под тонкой блузкой, скрывающей следы вчерашней бури в его машине, бегут мурашки. Мы не говорили о том, что произошло, – не было времени. Слова «я люблю тебя» до сих звучали в моей голове, нарушая привычный ход мыслей.

– Суд приглашает свидетеля защиты, Анну Кривошеину, – объявил секретарь.

Все головы разом повернулись к двери. Я сжала пальцы под столом и постаралась дышать глубже. Мы вытащили Аню из её деревенского убежища у бабы Нюры только сегодня утром, привезли через чёрный ход, чтобы избежать лишних глаз.

Девушка вошла испуганно, – робкая, в простом синем платье, купленном нами. Её глаза метались по залу, пока не нашли меня. Я кивнула, стараясь передать ей хоть каплю уверенности. Затем Аня увидела Марка, и в её глазах вспыхнула нерешительная благодарность