Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?
И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?
— «Этих городских своих», — с наслаждением повторяет Рома. — Мы официально твои, Машунь. Мама разрешила.
— Заткнись, — шиплю я, но сама уже улыбаюсь, потому что удержаться просто невозможно.
19 глава
Маша
Мама уходит окончательно в дом, и я жду, наверное, секунд десять ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что она точно не вернется, а потом обмякаю, будто из меня выпустили весь воздух разом.
— Все, — выдыхаю я. — С меня хватит приключений на сегодня. У меня чуть сердце не остановилось.
— А по-моему, — Глеб подходит ближе, снимает соломинку с моего плеча, крутит ее в пальцах, — у тебя оно, наоборот, слишком бодро колотится. Дай проверю.
Он кладет ладонь мне на ключицу, туда, где сердце и правда до сих пор частит как сумасшедшее, и смотрит на меня сверху вниз с той самой полуулыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.
— Действительно быстро, — тихо говорит он. — Опасно быстро, Маша. Надо бы… принять меры…
— Какие еще меры? — я пытаюсь звучать строго, но выходит совсем не строго, потому что его ладонь никуда не убирается, а Рома тем временем подходит сзади и кладет подбородок мне на плечо.
— Искусственное дыхание, — серьезно предлагает он. — Профилактика. На всякий случай.
— Вы невыносимы, оба, — смеюсь я, но не отстраняюсь. Совсем наоборот — сама делаю шаг назад, вглубь тени сарая, туда, где нас точно не видно ни из дома, ни от калитки.
И этого хватает.
Глеб ловит меня за талию и притягивает к себе, а Рома тут же оказывается рядом — с другой стороны, и я снова, как вчера в грозу, как позавчера у курятника, теряюсь в чувствах и ощущениях… оказываюсь между ними двумя, зажатая их теплом, их запахом, их нетерпением, и на этот раз даже не пытаюсь придумать причину, почему мне нужно бежать…
— Мы правда напугали тебя, — тихо говорит Глеб, отводя прядь волос с моего виска, и в его голосе вдруг проскальзывает что-то настоящее, без обычной иронии. — Прости. Мы не подумали, что мама может…
— Забудь, — шепчу я. — Я в порядке.
— Точно? — Рома разворачивает меня лицом к себе, ищет глазами подтверждение, и я киваю, потому что не в силах сейчас произнести ни слова — так близко его лицо, так знакомо и волнующе пахнет от него…
Он целует меня первым — осторожно, будто спрашивая разрешения, хотя мы оба уже давно знаем ответ. Я цепляюсь пальцами за его майку, привстаю на цыпочки, отвечаю на поцелуй так жадно, будто боюсь, что нас снова прервут через секунду, — и, наверное, права, что боюсь, но сейчас мне все равно.
Глеб не отходит в сторону, обнимает меня сзади, целует в шею, в плечо, и от этого двойного, перекрестного внимания голова у меня идет кругом почти мгновенно. Рома отрывается от моих губ только чтобы вдохнуть, и тут же его место занимает Глеб — разворачивает меня к себе одной рукой, второй все еще удерживая за талию, и целует уже иначе, глубже, требовательнее, будто наверстывая упущенное за те несколько секунд, что я целовалась не с ним.
— Так нечестно, — бормочу я, задыхаясь, когда он ненадолго отпускает мои губы.
— Что нечестно? — В его серых глазах, потемневших почти до черноты, пляшут знакомые чертики.
— Вы оба сразу. Я не могу… не могу думать, когда вы оба сразу меня…
— А тебе и не надо думать, — тихо говорит Рома, снова притягивая меня к себе за подбородок. — Тебе надо просто быть с нами. Остальное мы возьмем на себя.
И я, кажется, окончательно перестаю сопротивляться…
20 глава
Пару дней спустя
Утро наступает рано и пахнет сеном, близким дождем и чужим теплом с обеих сторон.
Я просыпаюсь первой и лежу, боясь пошевелиться, зажатая между Ромой и Глебом, которые даже во сне умудряются держать меня так, будто боятся, что я передумаю и сбегу с рассветом.
Не сбегу. Я это уже точно знаю.
За щелью в досках сарая небо серое, с розовой каемкой, и где-то вдалеке, за рекой, лениво перекрикиваются первые петухи — не в лад, вразнобой, будто соревнуются, кто хуже всех умеет петь. Пахнет сеном, нагретым за ночь деревом, чуть-чуть дождем — вчерашняя гроза так и не разразилась, только повисела над лесом и ушла стороной. Пахнет ими — Ромой и Глебом, — и от этого запаха, такого разного и такого уже родного одновременно, у меня внутри разливается что-то теплое и совершенно новое.
Рома завозился первым, утыкается носом мне в шею, что-то невнятно бормочет.
— Ты так на нас смотришь, — сонно бормочет он, не открывая глаз, — как будто высчитываешь, сколько с нас причитается за похищение.
— Высчитываю, кому первому кур кормить, раз уж вы теперь тут прописались, — фыркаю я, пихая его локтем в бок.
Глеб приоткрывает один глаз — серый, ленивый, совсем не похожий на тот ледяной взгляд, каким он смотрел на меня в первый день во дворе тети Вали.
— Мы не прописались, — говорит он хрипло со сна. — Мы официально влипли. Пару дней же уже все обсуждали, ягодка, ты сама придумала правила…
— И договорились по правилам, — напоминаю я, приподнимаясь на локте и оглядывая их обоих — взлохмаченных, с соломой в волосах, до неприличия довольных собой. — Первое: маме — ни слова, пока сама не скажу. Второе: не ревновать друг к другу, а если что не так — все можно решить разговорами. И третье — самое главное — это все по-настоящему. Не на одно лето…
— По-настоящему, — эхом откликается Рома, вдруг совершенно серьезно, без обычной клоунады в голосе. — Я вообще-то первый раз в жизни хочу, чтобы лето не кончалось. Раньше я считал дни до отъезда с любого мероприятия —