Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб

— Спасибо, что сказал, — говорю я, поднимаясь и отряхивая шорты. — Иду искать Глеба.

Нахожу я его во дворе у тети Вали — он колет дрова с абсолютно бесстрастным лицом, будто мир вокруг не рушится прямо сейчас, а обычный, ничем не примечательный день. Топор в его руках взлетает и опускается методично, ровно, с каким-то почти пугающим спокойствием.

— Костян, — говорю я вместо приветствия, останавливаясь у поленницы. — Опять…

Топор замирает в воздухе на середине замаха.

— Что на этот раз? — спрашивает Глеб, не оборачиваясь.

Я пересказываю все, что узнал от Серого, стараясь не упустить ни одной детали — про бабок у магазина, про Настину мать, про то, что Надежда Сергеевна может узнать раньше, чем Маша успеет ей сама рассказать. Глеб слушает молча, и только по тому, как у него белеют костяшки на топорище, я понимаю, что внутри у него сейчас бушует настоящий шторм, просто снаружи это незаметно… Он давно научился держать лицо на отцовских ужинах, и эта наука ему сейчас пригождается.

— Он нас видел? — спрашивает он наконец, аккуратно вонзая топор в колоду.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Может, видел кусок, может, просто выдумал, чтобы отомстить за клуб. Какая разница? Если по деревне разнесется, что Машу…

— Никакой разницы, — обрывает меня Глеб, и в его голосе появляется та самая ледяная нотка, которую я слышал у него разве что пару раз в жизни. — Ни в том, ни в другом случае это не должно долетать до ее матери первым от чужих людей. Она должна услышать правду от самой Маши. Не от бабок у магазина, которые еще и приврут по дороге для красочности.

Я киваю, чувствуя, как у меня самого внутри что-то сжимается от несправедливости происходящего. Мы ведь ничего плохого не сделали. Мы просто полюбили одну девушку — вдвоем, по-дурацки, не по правилам… А расплачиваться за это, получается, придется в первую очередь ей.

— Надо ей сказать, — говорю я. — Пока Костян сам все не испортил.

Мы находим Машу в огороде — она полет грядки с таким остервенением, что становится ясно: слухи уже долетели и до нее самой, кто-то из подруг, может, успел шепнуть. Она поднимает на нас глаза — покрасневшие, злые, — и я понимаю, что опоздал.

— Оля мне рассказала, — говорит она глухо, не поднимаясь с колен. — Прибежала специально предупредить. Костян уже всей деревне раструбил.

— Мы разберемся, — говорю я, присаживаясь рядом с ней прямо в пыль. — Обещаю.

— Как вы разберетесь? — она смотрит на меня с какой-то отчаянной злостью, но не на меня, скорее на весь мир разом. — Что вы сделаете? Побьете его снова? Он же после этого еще громче кричать начнет! Вот, мол, видите, я прав был, за что мазурики и бросились защищать свою девку. Мне тут жить, Рома! Не вам! Вы уедете в свою столицу, а я останусь с этой репутацией на всю жизнь!

Ее голос срывается на последних словах, и я вижу, как она пытается сдержать слезы — злится сама на себя за эту слабость еще больше, чем на Костяна.

— Мы не будем бить, — тихо говорит Глеб, опускаясь на корточки перед ней. — Я придумал кое-что получше. Без единого синяка.

— Что? — она недоверчиво смотрит то на него, то на меня.

— Доверься мне, — просит Глеб, и в его голосе столько уверенности, что даже я, зная его далеко не первый год, невольно верю, что он и правда что-то придумал стоящее.

Маша долго молчит, теребя в пальцах вырванный сорняк, а потом вздыхает и кивает устало, но с проблеском надежды в глазах.

— Ладно, — говорит она. — Только быстро. У меня еще грядки полоть до вечера, а голова уже кипит от всего этого.

Я смотрю, как она возвращается к работе, вымещая на несчастных сорняках всю накопившуюся злость, и думаю про себя, что если Костян сегодня еще хоть раз попадется мне на пути, я вряд ли сдержу обещание насчет «без кулаков» — что бы там ни придумал Глеб.

Вечером, когда солнце клонится к закату, а от реки тянет прохладой, мы втроем сидим на крыльце и составляем план, будто настоящие заговорщики. Глеб рассказывает, что узнал от Серого прошлой ночью за рюмкой самогона историю про кражу на складе сельпо, в которой якобы замешан сам Костян. Правда это или нет, никто толком не знает, но, судя по нервному лицу Серого, когда он это рассказывал, доля правды там точно есть.

— Значит, завтра, — подытоживает Глеб, глядя на закат. — Разберемся раз и навсегда.

Маша прижимается ко мне с одной стороны, к Глебу с другой, и хотя тревога никуда не девается, впервые за этот тяжелый день я вижу у нее на лице что-то похожее на облегчение…