Папа для Капризули - Рин Скай

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — автоматически отвечаю я и тут же усмехаюсь. — То есть… не очень. Но терпимо.

— Головокружение есть? Тошнота? Слабость?

— Нет. Все хорошо, едем.

Он кивает, открывает передо мной дверь машины.

— Садитесь. Если станет хуже, вы сразу скажете мне. Обещаете?

— Обещаю.

Он садится за руль, и первым делом интересуется:

— Вы завтракали?

Я киваю.

— Да. Яичница и кофе.

— Хорошо, — говорит он, но смотрит так, будто все равно не до конца мне верит. — Если почувствуете голод, сразу заедем куда-нибудь.

Сначала мы едем в больницу, ведь следствию нужно предоставить сведения о нанесенных мне побоях. По дороге Григорий Андреевич несколько раз спрашивает, не холодно ли мне, удобно ли сидеть, не нужно ли остановиться.

В больнице он не отходит от меня ни на шаг, но и не давит своим присутствием. Пока я получаю справки и копии заключений, он разговаривает с врачами, уточняет формулировки, проверяет, чтобы все повреждения были внесены в документы.

Потом мы едем к следователю. Адвокат уже ждет нас у входа. Он здоровается, быстро просматривает бумаги и сразу переходит к делу. Григорий Андреевич ведет меня в кабинет, отодвигает для меня стул.

— Садитесь здесь. Так будет удобнее.

Следователь внимательно смотрит на меня, на мои документы, на синяк.

— Вы готовы написать заявление? — спрашивает он.

Я делаю вдох.

— Да, готова.

Адвокат подсказывает мне, как правильно написать встречное заявление на бывшего мужа. Я вывожу строчки ровно, хотя ладонь вспотела, а ручка норовит выскользнуть из пальцев. Несколько раз запинаюсь, подбирая слова.

— Не торопитесь. Пишите так, как было. — советует мне Юсупов.

Его голос действует на меня успокаивающе.

Потом адвокат передает следователю все сведения о моем избиении: медицинские заключения, справки, фотографии, записи с камер видеонаблюдения. Я не вижу экран, но по лицу следователя понимаю, что запись говорит сама за себя. Потом идут показания охранников офиса Юсупова, которые все видели, и несколько свидетельств сотрудниц, которые тоже видели, как на меня напал бывший муж.

— То есть вы утверждаете, что гражданин Березин первым применил силу? — уточняет следователь.

— Да, утверждаю, — отвечаю я, и мой голос звучит удивительно твердо. — Он ударил меня на глазах десятков свидетелей. И угрожал мне раньше. Все это есть в переписке.

Я протягиваю телефон. Следователь просматривает сообщения, хмурится, что-то помечает у себя.

Рядом я чувствую спокойное присутствие Григория Андреевича. Он ничего не говорит без необходимости, не перебивает, не пытается отвечать за меня. Но каждый раз, когда мне становится особенно тяжело, я встречаю его взгляд, и снова выпрямляю спину.

Из полиции мы выходим уже после обеда. Я останавливаюсь на крыльце и вдруг понимаю, как сильно устала. Ноги становятся ватными, плечи наливаются тяжестью.

— Антонина, — тихо зовет Григорий Андреевич.

Я поворачиваюсь к нему.

— Да?

— Вы сегодня были невероятно смелой, — говорит он. — Я знаю, какой ценой вам это далось.

Я неловко пожимаю плечами.

— Я просто сделала то, что должна была.

— Нет, — возражает он. — Вы сделали гораздо больше. А теперь позвольте мне позаботиться о вас хотя бы в малом. Пообедаете со мной?

Я смотрю на него, на его уставшее, серьезное лицо, на спокойные глаза, полные участия ко мне.

— Да, — отвечаю я тихо. — С удовольствием, Григорий…

Глава 21

АНТОНИНА

— Вы серьезно? — спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть изумление, когда машина Григория плавно останавливается у входа в ресторан с высокими стеклянными дверями и тяжелыми латунными ручками.

Он глушит двигатель, и чуть приподнимает бровь.

— А похоже, что я шучу?

— Немного, — признаюсь я. — Это место… слишком роскошное для обычного обеда.

— А кто сказал, что обед должен быть обычным?

Он выходит первым, обходит машину, открывает мне дверь. Внутри ресторан оказывается еще красивее, чем снаружи: мягкий свет, глубокие бордовые оттенки в интерьере, тихая музыка, белые скатерти, на которых даже страшно неловко поставить локоть. На секунду мне кажется, что я здесь совершенно не к месту.

Наверное, он это замечает, потому что, когда мы идем к столику, наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Не волнуйтесь. Вы можете заказать здесь все, что пожелаете.

Я смотрю на него с подозрением.

— Все?

— В разумных пределах, Антонина Александровна.

— Жаль. Я уже собиралась потребовать корону и отдельный оркестр.

В его глазах появляется улыбка.

— Если захотите, обсудим в следующий раз.

От его слов у меня почему-то начинается тахикардия.

Мы садимся у окна. Официант подает меню, и я почти сразу теряюсь. Названия блюд звучат так, будто их придумывали люди, искренне не доверяющие простым словам.

— Только не говорите, что хотите, чтобы я выбрала сама, — бормочу я, листая страницу.

— Почему же? Именно этого я и хочу, — спокойно отвечает Григорий. — Заказывайте все, что захотите.

Я поднимаю на него глаза.

— Все?

— Все.

— Это опасное предложение.

— Я взрослый человек. Осознаю риски.

Я смеюсь, потом качаю головой. Боже, я что флиртую⁈ Сто лет не флиртовала, а тут оно само из меня вырывается…

— Нет, правда. Это же дорогое место.

— И что?

— И то, что мне будет неловко.

Он откладывает меню и смотрит на меня так, что я сразу перестаю притворяться беспечной.

— Антонина, — говорит он мягко, — сегодня вы ничего не должны считать и экономить на себе. Вы выбираете то, что хотите. А плачу я.

— Потому что вы мой начальник?

— Потому что я мужчина, который пригласил женщину на обед, — отвечает он так ровно, будто в этом нет ничего, что могло бы смутить меня еще сильнее. — И потому что мне это приятно.

Я опускаю взгляд в меню, чтобы он не видел, как быстро меняется выражение моего лица.

— Хорошо, — говорю тихо. — Но если я закажу слишком много, это будет на вашей совести.

— Готов нести эту ответственность.

В итоге я выбираю намного скромнее, чем могла бы. Он, разумеется, замечает это, но ничего не говорит — только заказывает еще десерт, даже не спрашивая моего разрешения. И почему-то я не спорю.

Когда официант уходит, между нами на несколько секунд повисает уютная