Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

— Utial, — произнес он, что, как уже знал, благодаря жестам и рисункам, означало — «мало».

Я постарался унять бешено бьющееся сердце, готовое вот-вот проломить мне ребра. Неужели я понял Патко? Неужели ему, для восстановления, требовалась мана? Неужели…

Я обреченно выдохнул. И где мне ее взять, ману эту? Вряд ли тут можно встретить продавца, который за пару монет выдаст колбочку синеть цвета.

Это же не игра!

Но, стараясь не подавать виду, я показал наш с Патко жест, который означал «я тебя понял». Подняв обе ладони, сжал те замком и слегка потряс.

Патко было засветился от счастья, даже начал смеяться, но так же быстро затух. В его глазах отразилась та же обреченность, что и у меня. Скорее всего старик пришел к аналогичным выводам. Мы выяснили, что именно ему требовалось, но… где достать? И, самое главное, как Патко объяснить мне, что именно делать?

Мы синхронно вздохнули и, точно так же, в унисон улыбнулись друг другу.

Я вооружился карандашом, листком и был готов вернуться к мозговому штурму языкового барьера, как в окно постучались. На улице стояла весьма встревоженная Наталья.

— Арчи, — произнесла она тяжелым тоном. — Жеке стало хуже. Сильно хуже…

Я показал Патко наш жест «вернусь скоро» — два хлопка по груди и раскрытая ладонь — и поднялся из-за стола. Старик проводил меня долгим, встревоженным взглядом, но ничего не сказал и, прежде чем вернуться к своим записям, лишь коротко кивнул. Его посох все так же стоял прислоненный к стене рядом с кроватью. Потускневшие кристаллы в навершии ловили свет из окна, преломляя тот тусклыми, нездоровыми искорками.

Наталья ждала меня на крыльце, скрестив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. Мы молча двинулись через лагерь. Между нами повисло то тягостное молчание, когда оба все прекрасно понимают, но ни один не решается заговорить первым.

Я воспользовался этой неловкой тишиной и огляделся.

За те двое суток, что я безвылазно провел у Патко, лагерь успел заметно преобразиться. Дозорную вышку уже достроили. Она теперь высилась над забором угловатой, неуклюжей громадиной из ошкуренных бревен, перехваченных железными скобами. На верхней площадке, прикрытой кривоватым козырьком из сколоченных встык досок, сидел один из молодых парней туристов и смотрел куда-то поверх леса, скучающе подперев подбородок сложенными руками. Имени его я не знал (или не помнил), но по лицу парня было видно, что он уже несколько ночей толком не спал.

И, скорее всего, вовсе не из-за затянувшегося дежурства.

В дальнем конце лагеря, за хозяйственным корпусом, несколько мужчин ковыряли землю под будущий колодец.

Работали тяжело, но слаженно. Двое стояли внизу, в яме глубиной уже метра три, и по очереди вгрызались лопатами в плотный глинистый грунт, выворачивая наружу тяжелые, мокрые пласты рыжеватой земли. Когда ведро наполнялось, третий, наверху, цеплял его за веревку, переброшенную через самодельную перекладину, и вытягивал на поверхность, упираясь ногами в край ямы и кряхтя от натуги, после чего вываливал содержимое в растущую рядом бесформенную кучу.

Четвертый тем временем крепил осыпающиеся стенки обрезками досок и кусками фанеры, подпирая их деревянными распорками, чтобы мокрая глина не обрушилась внутрь и не засыпала тех, кто внизу. Менялись они довольно часто. Каждый, кто выбирался из ямы, садился на землю с таким лицом, будто только что пробежал марафон. Пот на его скулах смешивался с глиняной пылью, превращая физиономию в нечто рыжеватое и совершенно неузнаваемое.

У западного забора другая группа приколачивала горизонтальные доски с внутренней стороны, укрепляя ограждение. Глухой стук молотков разносился по территории и перемешивался с негромкими переговорами, отчего создавалось впечатление какой-то осмысленной, почти мирной деятельности.

Женщины хлопотали на кухне открытого корпуса. Кто-то что-то нарезал, другие перебирали немногочисленные запасы круп, а остальные распределяли остатки продуктов на порции. Двое из девушек, нагруженные пластиковыми контейнерами, в данный спускались по ступенькам в техническое помещение под кухонным блоком. Там было заметно прохладнее, и туда сносили все, что могло испортиться на жаре, — консервы, масло, остатки молочки из промышленного холодильника, сдохшего еще в день вспышки.

Глядя на всю эту муравьиную возню, я окончательно убедился в том, о чем догадывался еще несколько дней назад.

Половину этих задач Степан и Евгений выдумывали на ходу, просто чтобы людям было чем занять руки. Вышку можно было не строить — обзор с крыш действительно ничуть не хуже. Забор и без дополнительных досок выдержал бы напор чего-нибудь среднего по размеру. Но когда руки свободны, свободна и голова, а свободная голова, запертая в лесу на чужой планете (пусть я и склонялся к теории с «другим миром»), сама собой начинает думать о самом плохом. Так что вышка, колодец и укрепленный забор служили прежде всего лекарством от безнадеги. Трудотерапией, как сказала бы моя бабушка.

Меня же на эти дни целиком отрядили к Патко.

Вслух этого никто не произносил, но все прекрасно понимали — старик и наши с ним разговоры оставались единственной ниточкой, связывавшей лагерь с надеждой на возвращение. Тоненькой, готовой лопнуть в любой момент ниточкой, но за нее все равно, с усердием утопающего, цеплялись все до одного.

Мы с Натальей дошли до лазарета — одноэтажной постройки с двумя тесными палатами и кабинетом, для лесной турбазы оснащенным на удивление прилично. Внутри уже собрались Степан, Андрей, Евгений и Павел. Последний сидел на стуле в углу, стиснув руки между коленей и уставившись в пол. Губы у него подрагивали, и было видно, что он еле держится.

Жека лежал на койке, и от одного взгляда на него я чуть запнулся в дверном проеме. Всего двое суток и парня было не узнать. Четыре отметины от когтей на запястье расплылись в обширные лиловато-черные пятна, расползшиеся вверх по предплечью почти до самого локтя. Кожа вокруг вздулась и блестела нехорошим восковым блеском, а вены под ней проступали угольными нитями, словно по ним текла уже не кровь, а та самая черная дрянь из-под обрыва.

Парень метался, запрокидывал голову, комкал простыню потемневшими пальцами. Лицо у него взмокло от пота, а глаза оставались полуоткрыты и смотрели в никуда, бессмысленно блуждая по потолку.

— Мам… — прохрипел он и облизнул растрескавшиеся губы. — Мам, купи леденцы… сахарные… пожалуйста…

Павел вздрогнул всем телом и закрыл лицо